Здесь же была фотография и Робби Кенникота в джинсах-варенках. Его глаза были в точности такими же, как у Силлы на портрете, висящем в его кабинете. Но вид у него был слишком веселый.
Взглянув на портрет мамы, сделанный ею самой, я едва удержался, чтобы не отбросить коробку прочь. Она фотографировала себя, держа камеру как можно дальше от лица, и то в объектив в основном попали какие-то странные ангельские крылья и пейзаж на заднем плане.
Ее волосы не сильно изменились за эти годы — первые фотографии относятся ко времени, когда ей было семнадцать лет и она училась в восьмом классе. Волосы были густыми и длинными, на одних снимках они были заправлены за уши, на других просто свободно обрамляли лицо. Я помню маму с короткой стрижкой «под пажа», которая удлиняла лицо. Сейчас мне было странно видеть ее другой: с браслетами на запястьях и со счастливой улыбкой. На одном из снимков они с Робби стояли, держась за руки, на открытой трибуне школьного стадиона. Должно быть, фотографировал Робби. Мама целовала его в щеку, на ее лице, касавшемся его лица, сияла широкая улыбка. Интересно, подумал я, радовалась ли она так же, когда рядом был отец? Когда рядом был я? Разумеется, радовалась. Именно поэтому отец и влюбился в нее.
Я смотрел на фото, запечатлевшее настоящее блаженство, и мне в голову вдруг пришла страшная мысль: а что, если я связан с Силлой по крови? Ну и ну!
Покачав плечами, словно отгоняя этим движением грусть, я позволил себе окунуться в воспоминания. Силла сидит у меня на коленях и покачивает бедрами… Нет, она не может быть моей сестрой. Никак не может!
Я сложил фото мамы и мистера Кенникота пополам, и оно как раз поместилось в мой карман. Интересно, они также пробирались тайком ночью на кладбище, чтобы заниматься магией? Целовались и произносили латинские слова?
Я должен во всем разобраться, а для этого отобрать несколько фотографий и послать их в Нью-Мексико или куда там еще с надписью: «Нашел свидетельства о счастливом времени твоей жизни без меня». Или можно просто все время держать их в кармане и ждать момента, когда я снова увижу ее и все ей покажу. «А почему я не помню тебя такой счастливой? Что было не так в твоей жизни с отцом и со мной?» — спрошу я.
Я дал себе обещание быть сильнее, чем была она, но я ненавидел силу и не хотел использовать ее, чтобы причинять зло. Подумав о магии, я ощутил покалывание в руках и спрятал их в карманы, как будто это могло что-то изменить. Мелкие царапины, оставшиеся на теле после нападения птиц, саднили в такт пульсирующей крови. Мне было тяжело сосредоточиться, к тому же у меня дрожали руки.
Я аккуратно поставил коробки на место и поспешил к себе наверх.
Глава тридцать третья
4 февраля 1948 года
Я едва узнала Филиппа. Он похудел и стал более спокойным. Эта невозмутимость разливалась вокруг него подобно озеру. Он как будто намеренно укрылся за щитом или заперся в замке, в который я не могла попасть. Даже кармот не будоражил его кровь.
Я пыталась взволновать Филиппа, вытащить его из мира апатии и равнодушия. Я целовала его и без конца рассказывала ему всякую ерунду. Я расспрашивала его о том, что он видел, но он в ответ лишь качал головой или закрывал глаза. Я купила трех канареек и воспользовалась их телами, чтобы научиться петь так, как они, и создала своеобразный птичий хор. Песню «Не сиди под яблоней» они исполняли великолепно. Филипп улыбался, но только для того, чтобы сделать мне приятное.
Диакон убедил его съездить на запад, в горы, подальше от нечистоплотных людей. А я не поеду. Не поеду.
Я хочу разорвать эту книгу на тысячу мелких клочков.
Глава тридцать четвертая
НИКОЛАС
Отец поднялся на чердак, чтобы разбудить меня.
— Нам надо поговорить, — начал он, и в его голосе я расслышал зловещие нотки.
Я потер глаза. Все мое тело болело.
— Хорошо, папа, но можно мне сначала пописать? — пробурчал я.
Шею нещадно ломило, и меня так и тянуло снова упасть на подушку и уснуть.
Отец нахмурился. Он, как обычно, выглядел так, словно сошел со страниц журнала мужской моды: безукоризненно причесан и чисто выбрит. Даже узел у галстук был идеален. Как умудрялся настолько хорошо выглядеть? Я готов был поклясться, что он и завтракать сел лишь после того, как почистил зубы. Три раза.