Она двинулась ко мне, как огромная, тяжелая кошка, завидевшая добычу. Меч, приставленный к моей груди, по-прежнему не позволял мальчику-солдату шевельнуться, давя на него силой железа. Пот ручьями стекал по моей спине и бокам. Голова его кружилась, его подташнивало, но он всеми силами старался уберечь свою магию от железа. Его запасы стремительно таяли. Оликея и Ликари отважились отбиться от кучки слуг и кормильцев, все еще толпящихся у стены. Оликея казалась одновременно разъяренной и испуганной. Когда Дэйси направилась ко мне. Ликари с криком вырвался из рук матери и встал между наступающей великой и мной. Он посмотрел на железный меч, явно почувствовав, как тот вытягивает из меня силы, и, задыхаясь от ужаса, повернулся лицом к приближающейся женщине.
Та едва удостоила его взгляда.
— С дороги, мальчик.
— Нет. Остановись! Он наш великий! Я его кормилец. Я не могу позволить тебе убить его. Сперва тебе придется убить меня!
Он не угрожал ей, а просто повторял то, что было известно всем. Любой кормилец пожертвует жизнью, чтобы защитить своего великого.
Дэйси остановилась.
— Отойди от него, малый. Он тебя обманул. Он не из народа и не заслуживает твоей верности, не говоря уже о смерти.
— Ты ошибаешься, — с трудом выдохнул мальчик-солдат.
— Замолчи!
Он не обратил внимания на ее приказ.
— Убей меня, и ты пойдешь против той самой магии, что сделала тебя великой.
Он говорил не гладко, но выплевывал по несколько слов за раз. Я чувствовал во рту привкус крови. Он больше не мог противостоять железу.
— Ты выбросишь инструмент, оружие, созданное магией. Если ты меня убьешь, а затем ввяжешься в сражение с захватчиками, ты поведешь своих воинов на бойню. Они будут умирать дюжинами, сотнями. Захватчики придут в ярость и пошлют против тебя тысячи. Без танца Кинроува, который удерживал их, они хлынут, словно разлившаяся гневная река, и затопят твой лес смертью.
— Замолчи!
— Ты угрожаешь нам железом! У кого ты этому научилась? Думаешь, они не выстрелят железом в твое тело, разрушив твою магию? Думаешь, народ выживет в отличие от жителей равнин? Захватчики одолели их железом и пулями, и если ты объявишь им такую же войну, то и конец твой окажется таким же.
Ее гнев рос с каждым словом, которое он выдыхал. Она стояла перед нами и раздувалась, точно разъяренная кошка. Казалось, она подыскивает слова или собирается с духом, чтобы прикончить его.
Он говорил все тише, шепотом, угасающим вместе с его силами.
— Но я знаю, как прогнать захватчиков. Именно для этого меня и создала магия. Только олень знает, как победить другого оленя в битве сталкивающихся рогов. Тюлень, каким бы храбрым и сильным он ни был, не сможет сражаться так же. — Он отдышался и с усилием сглотнул. — Я знаю, как обернуть их собственные пути против них. Танец Кинроува не остановит их. — Он прервался, глотнул воздуха. — Ты не сможешь убить достаточно захватчиков, чтобы их остановить. — Он задохнулся, с трудом переведя дух, в глазах начинало темнеть. — Но я знаю, что нужно сделать. Не убивай единственного великого, который знает…
Его голос стих, голова поникла. Вокруг нас сомкнулась темнота. Я ничего не видел, а звуки, которые слышал, доносились словно издалека. Мои руки и ноги онемели, а потом я и вовсе перестал их чувствовать. Мальчик-солдат потерял сознание, и я оказался отрезан от ощущений тела, паря в черной пустоте.
Пронзительно визжал, наверное, Ликари. Кричала какая-то женщина, возможно Оликея, хотя это могла быть и Дэйси, требующая, чтобы мальчик-солдат открыл ей известную ему тайну. Я все еще ощущал присутствие железа в опасной близости от нас. Мне хотелось сбежать из этого тела, отправиться за помощью к Лисане или навестить во сне Эпини, сделать хоть что-нибудь, но и его магия, и собственные силы так истощились, что я оказался запертым в нем. Запертым и осознающим происходящее, в то время как он пребывал в блаженном неведении о том, что нам грозит неминуемая смерть. Я ждал, разрываясь между ожиданием и ужасом перед тем мигом, когда железный меч вонзится мне в сердце. Я не хотел умирать, но, перед тем как лишиться чувств, мальчик-солдат пригрозил мне единственным, что могло быть хуже смерти, — полным бесчестием. Он пообещал Дэйси, что станет предателем и обратит мое знание собственного народа против него самого.
Время течет иначе, когда человек лишен ощущений, но остается в сознании. Казалось, я провел многие годы в этом жутком подвешенном состоянии, разрываясь между надеждой, что он умрет, и опасением, что выживет и обречет меня на предательство. Проходили часы, а то и дни. Отчаянно стремясь сохранить честь, я пытался вернуть себе свое тело, но даже не представлял, как это сделать. Я не чувствовал рук и ног, не мог открыть глаза. Я не знал, бьется ли мое сердце, и не мог управлять собственным дыханием. Ужасная мысль вдруг пришла мне в голову: а если он уже мертв, но не забрал меня с собой. Возможно, его часть моего разума исчезла, мое тело упокоилось и начало коченеть, а я застрял позади в нежизни, которая тем не менее не была смертью. Будь у меня рот и легкие, я бы заорал. Вместо этого я сделал то, что удивило меня самого: я взмолился.