Как я и предлагал, он выказывал особое внимание к воинам из клана Оликеи, находил время встретиться с каждым и осведомиться, кто из его родных и близких ответил на призыв Кинроува. Конечно же, все они кого-то потеряли. Мальчик-солдат разделял с ними боль и со всей искренностью повторял, что единственный способ вернуть их любимых — сделать все возможное, чтобы прогнать захватчиков. Он побуждал их вербовать своих родичей, братьев и дядей, чтобы вместе одержать победу и в мире и радости воссоединиться с потерянными близкими. Он сплачивал войска речами об обидах, нанесенных захватчиками, и обещал восстановить справедливость. Снова и снова он напоминал им, что если они будут хорошо сражаться в предстоящей битве, что смогут прогнать гернийцев, спасти деревья предков и положить конец танцу Кинроува. Каждый из них станет тогда героем для своего народа. Ему удалось пробудить в войсках личную заинтересованность в войне с гернийцами. Количество солдат из клана Оликеи удвоилось, а затем и утроилось меньше чем за неделю.
Подобные изменения не ускользнули от внимания Джодоли.
— Как мне его успокоить? — спросил у меня мальчик-солдат как-то ночью, когда все в доме уже спали.
Я пытался не прислушиваться к его словам, но временами, когда мы оставались наедине в его разуме, я чувствовал себя пленным, которого допрашивают с пристрастием. Я не мог сбежать, а если отказывался отвечать, он начинал копаться в моих воспоминаниях. В основном он сосредотачивался на наставлениях отца. Это причиняло мне особенные страдания — получалось, что я предаю не только свой народ, но и отца, используя его тяжко заработанные знания для борьбы с Гернией.
— Как мне привлечь Джодоли на свою сторону? — снова спросил он.
Оликея спала рядом со мной, тяжелая и горячая. Скорбь совсем измучила ее. Она заворочалась, по-детски всхлипнула во сне и затихла. От нее пахло слезами. Мальчик-солдат тяжело вздохнул.
— Мне не нравится поступать так с тобой.
Он зашарил по нашему общему прошлому, пытаясь отыскать подходящий совет. Я сдался.
— У тебя есть две возможности, — сообщил я ему. — Либо сделай свое дело вашим общим, либо дай ему понять, что разделяешь его заботы. И то и другое сработает, если ты справишься с задачей.
Я чувствовал, как он обдумывает мои слова и в его сознании начинает сплетаться замысел. Он почти улыбался.
— А если я справлюсь с задачей, то сумею ли привлечь таким же образом и тебя?
— Я никогда не предам свой народ, — решительно возразил я.
— Возможно, мне нужно лишь показать тебе, какой народ ты на самом деле можешь считать своим, — снисходительно отозвался он. — Возможно, если я буду думать достаточно долго и подробно, то заставлю тебя вспомнить, что гернийцы сделали с тобой. Как твоя невеста смеялась над тобой, а отец от тебя отказался. Как никто не позволял тебе служить своему королю. Как твой собственный народ решил не просто повесить тебя, но сперва избить, пока ты не превратишься в содрогающийся кусок кровавого мяса. А потом я напомню, кто приютил и накормил тебя и заботился о тебе. Я могу спросить у тебя, какая женщина увидела в тебе мужчину, какой народ уважал тебя и магию, которую ты вмещаешь. Я могу спросить…
— А я могу напомнить тебе, что Спинк и Эпини рискнули всем, чтобы спасти меня. А Эмзил собиралась пожертвовать собой, если придется, чтобы помочь мне пройти мимо стражи.
— Да, она была готова поступить так, но только не лечь с тобой в постель, — язвительно заметил он.
— Оликея готова спать с тобой, но не любить тебя, — парировал я.
— Что за мужчину, тем более солдата, так сильно заботит любовь и так мало — свой долг перед преданным ему народом?
Мне нечем было ему ответить. Его слова на удивление глубоко меня уязвили.
— Оставь меня в покое, — угрюмо проворчал я.
— Как пожелаешь, — откликнулся он и умолк.