Ее волнение росло и вместе с ним — темп ее покачивания. Крохотная Солина так и не утихла за все время нашей беседы, а ощутив тревогу матери, заплакала еще громче.
— Эпини, пойми! Я не мстил! Это был не я. Неважно, что они мне сделали, эти люди оставались солдатами короля, людьми моего полка. Я не стал бы их убивать. Не могу описать, каково мне пришлось. Я смотрел, как их уничтожали, не позволяя защищаться. Я не стал бы убивать так наших солдат, невинных вместе с виновными. Я никому не пожелал бы такой смерти! Ты же достаточно хорошо меня знаешь.
— Я думала, что знаю, — вполголоса пробормотала она. — Тише, малышка, ш-ш. Пожалуйста, замолчи!
Крики ребенка тревожили Эпини, необъяснимо выводя ее из себя. Она явно не спала, но пребывала в легком трансе медиума.
— Успокойся, Эпини. Успокойся ради своего ребенка и ради меня. Останься со мной. Останься. — Я дышал на нее умиротворением. — Вспомни о лучших временах. Вспомни о…
Я зарылся в воспоминания, отчаянно разыскивая среди них мирные и счастливые мгновения ее жизни. Мне ничего не приходило на ум. Где бы ни была Эпини, вокруг нее всегда творилась какая-то суматоха.
— Вспомни о том вечере, когда мы играли в тоусер на полу гостиной в доме твоего отца. Первый вечер, когда ты проводила время вместе со Спинком. Думай об этом, держись за счастливые воспоминания.
Эпини омыла волна печали, унимая ее волнение. Раскачивание замедлилось.
— Буду ли я когда-нибудь снова жить в таком доме, в подобном уюте? — жалобно спросила она. — Настанет ли время, когда мне не придется считать ломти хлеба и говорить домочадцам: «Довольно, ты уже съел свою долю, что бы ни твердил тебе желудок»? О, замолчи, дитя. Пожалуйста, тише. Позволь мне отдохнуть.
— Вам сейчас настолько трудно приходится?
— Трудно? Это слово годится лишь тогда, когда еще осталась надежда. Невар, мы голодаем. Если вскоре не потеплеет и не отступит страх, не позволяющий мужчинам охотиться, мы все умрем. Вчера Эмзил вышла за стены форта и вернулась с какой-то дикой зеленью. О, она оказалась очень вкусной, но ее было слишком мало. Геттис в руинах, Невар. — Она горько рассмеялась. — После того набега нам так не хватало кладбищенского сторожа. Никто и не подумал по твоему примеру заранее вырыть могилы или запасти доски для гробов. Люди считали, что в своем душевном расстройстве ты поджидал, когда же мы умрем. После пожаров много спорили о том, что важнее: пустить древесину на гробы или приберечь ее, чтобы отапливать дома. Земля слишком промерзла, чтобы рыть в ней могилы: тела пришлось оставить до весны. Говорят, на кладбище скопились штабеля гробов; оттепели немного размягчили землю, но страх и отчаяние накатывают со стороны леса, словно ядовитый поток. Непросто найти человека, согласного там работать, и еще труднее — способного работать достаточно усердно, чтобы хоть чего-то добиться.
Я вспомнил о Кеси с Эбруксом и пожалел обоих. Я не сомневался, что эта обязанность достанется им.
— У нас туго с любыми припасами. Такое впечатление, что спеки знали, куда именно бить: они сожгли склады, амбары, конюшни и столько домов! Выжившим приходится тесниться, как только возможно. Многие предпочли сбежать, когда страх вернулся. Люди не в силах больше его выносить, даже с тоником Геттиса. Не только семьи — солдаты дезертировали дюжинами. Не представляю, что с ними сталось: не удивлюсь, если многие просто легли в снег и умерли.
— Эпини, Эпини, мне так жаль.
Ход ее мыслей уже не походил на прежнюю бессвязную болтовню. В словах не осталось веселья или слухов, они просто тащились по бесконечному кругу отчаяния. Я не мог придумать, о чем еще ее спросить. Хотел ли я узнать подробнее, насколько серьезно пострадал Геттис? Нет, решил я. Запоздало я пожалел, что она рассказала, где их прятал Спинк, ведь известное мне мог разнюхать и мальчик-солдат.
— Но хуже всего отчаяние и страх, Невар. Теперь они сильнее, чем когда-либо прежде. Даже дети говорят о смерти как о спасении. Ты, конечно, знаешь, что среди каторжан нередко случались самоубийства, но не так часто, как сейчас. Каждый день кого-то находят повесившимся. Некоторые охранники смеются, что это только к лучшему, поскольку мы едва можем их прокормить, но у меня разрывается сердце. Я не слишком сочувствую насильникам и убийцам, погибшим такой смертью, но некоторые из них были совсем мальчишками, когда их послали на восток за кражу шелкового носового платка! Я боюсь, что умру здесь, Невар. Я скажу тебе то, о чем не решаюсь говорить Спинку. Я боюсь, что умру от собственной руки!