— О нет, он этого есть не должен, — поспешно откликнулась Вурта, проследив взглядом за тем, куда он тянется. — Я сейчас принесу для него что-нибудь другое. И воды для умывания? Хорошо.
Она убежала выполнять эти поручения, а мальчик-солдат наклонился вперед и нерешительно зачерпнул варево ложкой. Попробовал. Вкус не был отвратительным. Он проглотил и чуть замешкался, ожидая горького послевкусия. Ничего. То есть какой-то привкус был — резкий и ароматный. Не то чтобы неприятный — скорее, совершенно не связанный для меня с едой. Скорее, он напомнил мне о пище, которой нас кормили в Академии. Она бывала разной, но ни одно из блюд не казалось достаточно вкусным, чтобы его предвкушать.
Ликари перестал принюхиваться и осел на постель. Судя по приглушенному похрапыванию, он провалился в глубокий сон. Оликея облегченно вздохнула и вновь повернулась к мальчику-солдату.
— Пожалуй, тебе лучше начать есть, пока она еще горячая и свежая, — посоветовала она.
С этими словами она наполнила варевом тарелку и поставила ее перед ним.
Мальчик-солдат опустошил ее. А затем еще три полные тарелки. Похлебка была теплой и вполне съедобной, хотя привкус начал его раздражать. Оликея, как всегда внимательная, тут же предложила ему немного рыбы и хлеба. Он избавился от привкуса, но стоило ему покончить с рыбой, как Оликея заново наполнила его тарелку похлебкой. Мальчик-солдат решительно набросился на нее.
Когда он одолел примерно треть миски, в палатку вернулась Вурта во главе стайки кормильцев, принесших горшок ароматной мази, пищу для Ликари, ванну и несколько ведер теплой воды. Она предложила Оликее разбудить, вымыть и накормить сына. Пока та занималась ребенком. Вурта попросила мальчика-солдата перейти туда, где его можно будет умастить мазью, которую велел им приготовить Кинроув. Оликея было встревожилась, но он ее успокоил.
— Я вполне могу говорить за себя сам, — пояснил он. — Но мне бы не хотелось доверять Ликари кому-то постороннему. Позаботься о нем. Уверен, я скоро вернусь.
— Я должна заботиться о тебе. Я твоя кормилица, — возразила Оликея, но в ее голосе не было убежденности, а взгляд не мог оторваться от сына.
— Как и Ликари. Присмотри пока за ним. Если ты мне понадобишься, я смогу за тобой послать.
— Как пожелаешь, — с облегчением отозвалась Оликея и поспешно вернулась к Ликари.
Мальчик-солдат последовал за Вуртой и ее помощниками. Они отвели его в тесный шалаш из обмазанных глиной веток, полный пара. Посередине над очагом кипел большой медный котел. Прежде чем войти внутрь, все разделись. Как только дверь плотно закрылась за ними, жар и духота сделались почти невыносимыми.
— Для начала твоя кожа должна раскрыться, — пояснила Вурта, — чтобы как следует впитать мазь.
Ему пришлось сидеть на стуле, пока в кипящую воду окунали полосы плотной ткани. Кормильцы дали им слегка остыть, чтобы их удалось отжать, после чего сразу же принялись обертывать ими мальчика-солдата. Ткань не обжигала, но была достаточно горячей, чтобы вызвать неприятные ощущения. Мальчик-солдат стиснул зубы и вытерпел новое испытание. Когда ткань сняли, его кожа сделалась ярко-алой, а пятна на ней казались черными. Кормильцы торопливо принялись втирать мазь в его тело. Полностью покрыв его кожу склизкой жижей, поверх они заново обернули его исходящей паром горячей тканью. От жары и едкого мятного запаха мази у мальчика-солдата закружилась голова. Только что проглоченная им пища колом встала в желудке. Он страстно пожелал, чтобы Оликея оказалась рядом и спасла его от кормильцев Кинроува.
Я с ним согласился.
— Они прикончат тебя таким обращением, — предупредил я. — Прислушайся-ка, как колотится твое сердце. Ты едва дышишь из-за пара и вони. Вели им отпустить тебя. Им придется тебя послушаться — ты же великий. Ты получил то, зачем сюда пришел: тебе вернули Ликари. Тебе стоило бы уйти и увести их с Оликеей обратно к клану. Давай поищем другое решение наших затруднений.
Ему становилось трудно дышать. Воздух был горячим, а едкий запах мази лишь усугублял положение.
— Я сделаю все, что должен… — тем не менее ответил он — и слова замерли у него на губах.
Один кратчайший миг он дышал музыкой, а не воздухом. Она невесомо приподняла его. Он вздымался вместе с ней, парил на ней, рвался в небо из земных пут… А потом, столь же внезапно, вновь очутился в собственной плоти, сражаясь уже не за глоток воздуха, а за музыку, которую вдыхал еще мгновение назад.