Ликари нахмурил брови и с серьезным видом задумался над ответом.
— Табак. Табак всегда хорошо идет. И меха. Красивые вещи. Всякие вкусности. Ножи.
— Думаю, мне стоило спросить об этом твою мать, пока она не ушла.
— Наверное. А почему ты все время называешь Оликею моей матерью?
— Ну, она же и есть твоя мать, разве нет?
— Думаю, так. Но звучит как-то странно. — Он огляделся по сторонам и встревоженно добавил: — Нам стоит уйти под деревья. Я начинаю обгорать.
— Я тоже заметил, особенно отметинами.
Вся моя кожа сделалась чувствительнее к свету, но образовавшиеся пятна заметно жгло даже после столь краткого пребывания на солнце. Мальчик-солдат медленно зашагал по тропинке вслед за Оликеей, и Ликари вприпрыжку двинулся рядом.
— А как обычно называют Оликею, когда говорят с тобой?
— Оликея.
— И даже ты не зовешь ее матерью?
Мой вопрос, похоже, его озадачил.
— «Мать» — это что, а не кто, — ответил он через некоторое время.
— Ясно, — проговорил мальчик-солдат, и мне показалось, что я тоже понял.
Ветер все нарастал, обрушиваясь на нас сверху. Мальчик-солдат оглянулся назад, туда, откуда мы пришли. Вершины гор над пещерой, из которой мы вышли, уже укрывали снежные шапки. Его вдруг кольнула вина.
— Ты, должно быть, замерз. Мне стоило отправить тебя с Оликеей.
— Зима идет. Зимой всегда холодно. Ветер будет не такой резкий, когда мы войдем под деревья.
— Тогда давай поспешим, — предложил мальчик-солдат.
Пронзительный ветер жалил его обнаженную кожу почти так же, как свет. Ликари мог рассуждать о том, что зимой всегда холодно, но он не видел причин мерзнуть без особой необходимости.
Даже когда мы оказались под укрытием деревьев, он все равно не согрелся, и я вдруг усомнился в разумности его решения. От прежней жизни у него сохранилось только одеяло. Ликари тащил их скудные пожитки: мех для воды, кремень с огнивом, нож и еще несколько мелочей в поясной сумке. Но сам он не владел ничем, словно новорожденный младенец. Я вспомнил, что они выбросили мою поношенную одежду, и пожалел о своем жалком имуществе, словно о растраченном попусту сокровище. Нас терзали голод и холод, дотягиваясь когтями даже до моего сознания. О чем он думал? Почему не пошел с Оликеей? Сейчас мы бы уже согрелись и поели. Ликари, похоже, не разделял моих сомнений, а терпеливо, как собака, брел за мальчиком-солдатом.
Этот лес отличался от того, что рос по другую сторону гор. Он был более зеленым и пышным, в основном хвойным, и в мшистой тени густо разрастались папоротники. Я оказался неожиданно рад царящему здесь полумраку. Черничные кустики дразнили меня запоздалой листвой. И пахло здесь иначе, сыростью и зеленью, куда сильнее, чем по ту сторону гор. А еще здесь заметнее были человеческие следы. Дорожка, по которой мы шли, была хорошо утоптана, время от времени от нее ответвлялись узкие тропки, словно притоки, вливающиеся в крупную реку. На деревьях резвились жирные серые белки. Одна замерла посреди ствола и принялась нас бранить, размахивая хвостом и громко возмущаясь нашим появлением в лесу. Будь у нас моя праща, вскоре мы наслаждались бы жарким из белки. Видимо, краешек этой мысли коснулся мальчика-солдата, поскольку он замешкался и едва не полез рукой в несуществующий карман. Затем он потряс головой и двинулся дальше. У него было на уме что-то другое. Но что могло действовать на него сильнее, чем потребность в пище? Я знал, что он голоден. Это терзало его, как прежде меня. Но сейчас его тянуло вперед что-то другое. Я попытался выяснить что, но он закрыл от меня свои мысли.
Мы шли уже около часа, когда мальчик-солдат вдруг замер, оглядываясь, точно гончая в поисках потерянного следа. Тропинки здесь не было, но, заметив несколько крупных деревьев, он коротко сам себе кивнул и свернул вбок. Ликари посмотрел на утоптанную дорожку, уводящую к его родной деревне, тихонько вздохнул и последовал за ним.
Мальчик-солдат двигался не слишком уверенно и часто останавливался, а однажды мы даже вернулись по своим следам, а затем пошли немного в другом направлении. Когда мы выбрались к быстрому ручью, преградившему нам путь, он улыбнулся. Оба наклонились и напились ледяной воды.
— Куда мы идем? — спросил Ликари, утерев губы тыльной стороной кисти.
— В прежний дом Лисаны, — к моему удивлению, ответил ему мальчик-солдат. — Мне трудно отыскать дорогу — с тех пор, как она здесь жила, многое изменилось. Молодые побеги превратились в могучие деревья, старые тропинки заросли мхом и папоротниками, а люди протоптали новые. Это сбивает меня с толку.