Лицо Дэйси исказила гримаса ярости. Она наклонилась вперед и смерила его мрачным взглядом.
— Я убью стольких, сколько смогу убить. Если появятся новые, я стану сражаться с ними и убивать их. А если вслед за ними придут и другие, я убью и их тоже. Сколько их всего может быть? Рано или поздно они перестанут приходить. Или я перебью всех. — Она отвела взгляд от Джодоли и повернулась ко мне. — Убивать их вовсе не так уж трудно. Сейчас я покажу тебе. Я начну с этого.
Она двинулась ко мне, как огромная, тяжелая кошка, завидевшая добычу. Меч, приставленный к моей груди, по-прежнему не позволял мальчику-солдату шевельнуться, давя на него силой железа. Пот ручьями стекал по моей спине и бокам. Голова его кружилась, его подташнивало, но он всеми силами старался уберечь свою магию от железа. Его запасы стремительно таяли. Оликея и Ликари отважились отбиться от кучки слуг и кормильцев, все еще толпящихся у стены. Оликея казалась одновременно разъяренной и испуганной. Когда Дэйси направилась ко мне. Ликари с криком вырвался из рук матери и встал между наступающей великой и мной. Он посмотрел на железный меч, явно почувствовав, как тот вытягивает из меня силы, и, задыхаясь от ужаса, повернулся лицом к приближающейся женщине.
Та едва удостоила его взгляда.
— С дороги, мальчик.
— Нет. Остановись! Он наш великий! Я его кормилец. Я не могу позволить тебе убить его. Сперва тебе придется убить меня!
Он не угрожал ей, а просто повторял то, что было известно всем. Любой кормилец пожертвует жизнью, чтобы защитить своего великого.
Дэйси остановилась.
— Отойди от него, малый. Он тебя обманул. Он не из народа и не заслуживает твоей верности, не говоря уже о смерти.
— Ты ошибаешься, — с трудом выдохнул мальчик-солдат.
— Замолчи!
Он не обратил внимания на ее приказ.
— Убей меня, и ты пойдешь против той самой магии, что сделала тебя великой.
Он говорил не гладко, но выплевывал по несколько слов за раз. Я чувствовал во рту привкус крови. Он больше не мог противостоять железу.
— Ты выбросишь инструмент, оружие, созданное магией. Если ты меня убьешь, а затем ввяжешься в сражение с захватчиками, ты поведешь своих воинов на бойню. Они будут умирать дюжинами, сотнями. Захватчики придут в ярость и пошлют против тебя тысячи. Без танца Кинроува, который удерживал их, они хлынут, словно разлившаяся гневная река, и затопят твой лес смертью.
— Замолчи!
— Ты угрожаешь нам железом! У кого ты этому научилась? Думаешь, они не выстрелят железом в твое тело, разрушив твою магию? Думаешь, народ выживет в отличие от жителей равнин? Захватчики одолели их железом и пулями, и если ты объявишь им такую же войну, то и конец твой окажется таким же.
Ее гнев рос с каждым словом, которое он выдыхал. Она стояла перед нами и раздувалась, точно разъяренная кошка. Казалось, она подыскивает слова или собирается с духом, чтобы прикончить его.
Он говорил все тише, шепотом, угасающим вместе с его силами.
— Но я знаю, как прогнать захватчиков. Именно для этого меня и создала магия. Только олень знает, как победить другого оленя в битве сталкивающихся рогов. Тюлень, каким бы храбрым и сильным он ни был, не сможет сражаться так же. — Он отдышался и с усилием сглотнул. — Я знаю, как обернуть их собственные пути против них. Танец Кинроува не остановит их. — Он прервался, глотнул воздуха. — Ты не сможешь убить достаточно захватчиков, чтобы их остановить. — Он задохнулся, с трудом переведя дух, в глазах начинало темнеть. — Но я знаю, что нужно сделать. Не убивай единственного великого, который знает…
Его голос стих, голова поникла. Вокруг нас сомкнулась темнота. Я ничего не видел, а звуки, которые слышал, доносились словно издалека. Мои руки и ноги онемели, а потом я и вовсе перестал их чувствовать. Мальчик-солдат потерял сознание, и я оказался отрезан от ощущений тела, паря в черной пустоте.
Пронзительно визжал, наверное, Ликари. Кричала какая-то женщина, возможно Оликея, хотя это могла быть и Дэйси, требующая, чтобы мальчик-солдат открыл ей известную ему тайну. Я все еще ощущал присутствие железа в опасной близости от нас. Мне хотелось сбежать из этого тела, отправиться за помощью к Лисане или навестить во сне Эпини, сделать хоть что-нибудь, но и его магия, и собственные силы так истощились, что я оказался запертым в нем. Запертым и осознающим происходящее, в то время как он пребывал в блаженном неведении о том, что нам грозит неминуемая смерть. Я ждал, разрываясь между ожиданием и ужасом перед тем мигом, когда железный меч вонзится мне в сердце. Я не хотел умирать, но, перед тем как лишиться чувств, мальчик-солдат пригрозил мне единственным, что могло быть хуже смерти, — полным бесчестием. Он пообещал Дэйси, что станет предателем и обратит мое знание собственного народа против него самого.
Время течет иначе, когда человек лишен ощущений, но остается в сознании. Казалось, я провел многие годы в этом жутком подвешенном состоянии, разрываясь между надеждой, что он умрет, и опасением, что выживет и обречет меня на предательство. Проходили часы, а то и дни. Отчаянно стремясь сохранить честь, я пытался вернуть себе свое тело, но даже не представлял, как это сделать. Я не чувствовал рук и ног, не мог открыть глаза. Я не знал, бьется ли мое сердце, и не мог управлять собственным дыханием. Ужасная мысль вдруг пришла мне в голову: а если он уже мертв, но не забрал меня с собой. Возможно, его часть моего разума исчезла, мое тело упокоилось и начало коченеть, а я застрял позади в нежизни, которая тем не менее не была смертью. Будь у меня рот и легкие, я бы заорал. Вместо этого я сделал то, что удивило меня самого: я взмолился.
Не доброму богу, а богу смерти и равновесия. Я молился богу, требовавшему от меня жизнь или смерть.
— Приди и возьми меня, — умолял я его, — возьми жизнь или смерть, чем бы это ни было, и будь доволен. Я отдаю тебе это добровольно.
Ответа не было, и в безграничной тьме я спрашивал себя, не совершил ли только что святотатства против доброго бога и не это ли подразумевается под нечестивостью.
Я никогда не узнаю, сколько времени провел в таком состоянии. Знаю только, что, прежде чем мальчик-солдат вновь пришел в себя, я ощутил его рядом с собой. На краткий миг я подумал, что смогу впитать его в себя и снова стать целым, на моих условиях. Я замер, опасаясь, что, если я как-то потревожу его, он воспротивится мне. Постепенно я снова начал ощущать свое тело. Голова моя болела и кружилась. Я по-прежнему ничего не видел, а звуки окружали меня бессмысленным ревом, похожим на шум прибоя, который я слышал днем. Мои руки и ноги странно покалывало. Пальцы вцепились в надетый на мне балахон, и прикосновение плоти к ткани после недавней бесчувственности показалось мне самым захватывающим ощущением из всех, выпадавших на мою долю. Я с наслаждением прижал руку к переплетению нитей, но тут мальчик-солдат заметил меня. Не знаю как, но ему удалось вырвать у меня власть над телом.
— Ты не имеешь права! — вопил я, пока мы парили, заключенные внутри одного тела. — Я родился в этом теле, и оно принадлежит мне! Ты воспользуешься им, чтобы превратить меня в предателя собственного народа. Как ты можешь? Я тебя не понимаю. Как ты можешь быть настолько бесчестным, настолько подлым?
Его ответ потряс меня.
— Ты полагаешь, я не помню своего детства в Средних землях? Думаешь, я родился в каком-то другом теле? Не можешь же ты считать, что я неожиданно возник в тот миг, когда меня забрала Лисана? Нет. Я всегда был частью тебя. Она отделила эту часть и подарила мне мою собственную жизнь, волю, опыт и образование. Но она не создала меня из ничего. Ты полагаешь, что я не помню отца, с его дисциплиной и бесконечными требованиями? Первый же вдох обрек меня стать его сыном-солдатом, отделенным от всего прочего, чтобы он сумел убедить меня, что ничем иным я стать не могу. Как можно забыть подобное? Как тебе удалось это забыть? Почему ты остаешься его марионеткой, послушным маленьким солдатиком, которым тебя сделал твой народ? Ты говоришь, что не понимаешь меня, поскольку я смотрю на то, что со мной сделали, и не возмущаюсь этим. А я не могу понять тебя, поскольку, похоже, ты только и мечтаешь о том, чтобы вернуться в рабство. Ты станешь пешкой короля, никогда не видевшего твоего лица, и без разницы, какие несправедливости или мерзости тебе придется совершать его именем.