Зачем я здесь, думала Эмма.
Ее товарищи по несчастью, партнеры, убитые позже, думали примерно то же самое. Впрочем, они, в отличие от Эммы, бунтовали против «некроромантической» режиссерской находки с самого начала репетиций.
Чтобы отвлечься, Эмма принималась вспоминать стихи — серьезные, патетические, чтобы сохранить нужное выражение на лице. Вместо этого вспоминались театральные байки — и не раз и не два улыбка, глупая и преступная, пыталась развести ее губы к ушам, и чем сильнее Эмма напрягала мышцы, пытаясь сдержать ее, тем нахальнее из груди лезло хихиканье, и даже «мертвые» партнеры косились на нее с удивлением.
Тогда она начинала думать о другом… о печальном, чтобы прогнать улыбку. Думала о своей маленькой квартирке, об одиночестве. О том, что ей тридцать пять, она играет мертвецов и черепашек и больше ничего никогда не сыграет…
Тогда ее лицо делалось серьезным и печальным, сообразно моменту. Вместо веселости приходила тоска, от которой хотелось все бросить, дождаться затемнения и уползти за кулисы…
Однажды в антракте «Солдат» Эмма не выдержала и подошла к помрежу:
— Не могу сидеть второе действие. Простыла. Умираю. Можно, домой пойду?
Помреж знал Эмму десять лет. Глаза его слегка округлились:
— То есть? В первом действии сидела убитая Анна, во втором — смоталась?
— У меня елка, — сказала Эмма. — Я в одном составе, потому что Катька на гастролях. Если я возьму больничный, кто будет играть?
— Как — больничный? — растерянно спросил помреж. — Какой-такой больничный? Кто будет елки играть? Ну, Эмма, не ожидал от тебя такой подляны…
Глядя в его возмущенные глаза, Эмма поняла, что следует почувствовать себя малодушной предательницей. Но — наверное, от усталости — не почувствовала ничего.
Новый год прошел, как не бывало. Эмма едва досидела перед телевизором до двенадцати, глотнула шампанского и тут же упала спать на диване; будильник заведен был на восемь утра — назавтра, как обычно, был назначен десятичасовой спектакль…
На Рождество позвонила Иришка. Эмма обрадовалась.
В разговоре время от времени всплывало воспоминание о «классном вечере»; о Ростиславе Викторовиче Иришка тактично молчала. Такая тактичность была не в Иришкиных правилах, и Эмма ждала подвоха.
Дождалась.
— Кстати, — сказала Иришка небрежно, когда разговор о том, как прошли зимние праздники, исчерпал себя. — Ростислав Викторович просил передать тебе — со всеми прошедшими и наступающими… Кстати, триста тринадцать ноль три ноль пять, можешь позвонить и в ответ поздравить.
Эмма не нашлась, что сказать, кроме вялого «Спасибо».
Мальчика она заметила дня за три до окончания елок. Мальчик ходил на каждый спектакль — в десять, в час и в четыре; когда отыграли последнюю, «зеленую» сказку, полную экспромтов, взаимных розыгрышей и подначек (бедный драматург! Какое счастье, что он этого не видел!), когда выпили положенное количество водки и Эмма, едва держась на ногах, вышла на вечернюю улицу, синюю от снега, неба и фонарей — мальчик обнаружился возле главного входа, одинокий, понурый, катающийся взад-вперед по одной замерзшей длинной луже, туда-сюда, как маятник.
— Ты кого-то ждешь? — спросила Эмма.
— Бабушку, — сказал мальчик. — Она в этом театре гардеробщица.
— А я в этом театра актриса, — зачем-то сказала Эмма.
Мальчик посмотрел на нее внимательнее, но не узнал.
Десять раз смотрел спектакль — и не узнал Эмму без панциря, без кирасы, без грима Черепашки!
— А я тебя видела, — сказала Эмма, чтобы сгладить неловкость. — Ты несколько раз на спектакль ходил. Что, так понравилось?
Мальчик мрачно покачал головой:
— Не-а…
— А зачем же ты смотрел так часто? — удивилась Эмма.
— Я все думал, что Кощей победит, — нехотя признался мальчик. — Что они его побеждают-побеждают… А потом он возьмет и победит. Хоть один раз.
— Зачем? — спросила Эмма после долгой паузы.
Мальчик посмотрел исподлобья:
— А он мне нравится.
Елки кончились. Эмма получила премию и отгулы. Первый день отдыха был сладок, второй — скучен; на третий день Эмма поняла, что неотвратимо сползает в депрессию.
Так бывает, когда, напрягая все силы, стремишься к цели. Мечтаешь об отдыхе — но, когда цель исчезает, когда на ее место приходит пустота, — тогда только ты понимаешь, как счастлив осел с грузом на спине и охапкой сена перед носом.