Эмме не везло с мужчинами. Никогда. Наверное, она сама виновата.
Росс не может быть ее любовником… Росс — нечто большее, чем любовник. Росс — единственный зритель ее спектакля, ее премьеры…
Пустота внутри. Опустошение — хорошо, покойника вынесли, живем дальше…
Она опустила голову на подушку, вздрогнула — уколола ухо. В полутьме выдернула из подушки перо — рябое, крупное, носительницу его давно съели, а перо — вот оно…
Провела пером по щеке. Еще раз.
— Росс… ты спишь?
Тишина. Потрескивают, прогорая, дрова.
Снег валил, соединяя землю и небо. Они стояли на вершине горы, и Эмма заранее прикидывала, как придется спускаться, и не сломает ли кто-нибудь шею, и не утонет ли в снегу.
Ветра не было. Снег падал вертикально, и чем дольше они стояли и смотрели, тем тише становилась Эммина тревога. Шло время, отсчитывалось падением снежинок, Эмма не замерзла, но успокоилась. Не равнодушие — спокойствие; снег валил, и ничего красивее Эмма не видела в жизни.
Росс молчал. Водил веточкой по снежной целине, выстраивая не то узоры, не то графики. Беззвучно шевелил губами. Сперва Эмме нравилось смотреть, как он рисует, но потом захотелось вернуть его внимание к собственно Эмминой персоне.
— Они похожи на отпечатки пальцев, — медленно сказал Росс, отвечая не то на собственные мысли, не то на немое Эммино побуждение. — На белые отпечатки… Нет, вода лучше. Или ветер. Или… Знаешь, есть предание. Мальчики уходят в лес — и в некоторых из них вселяются души упавших деревьев.
— Да? — спросила Эмма после паузы. Вопрос получился какой-то скептический.
— Ну да, — сказал Росс. — Дерево — то, что движется, и то, что неподвижно…
— И что происходит с этими мальчиками?
— Ничего особенного… Представь, что ты дерево. А все вокруг движется… и остается неизменным. Каждая капля дождя становится событием. А впереди сто лет…
— Так что же происходит с этими мальчиками?
— Да не бывает таких мальчиков, это всего лишь легенда. Если понимаешь, что такое мгновение… И таких мгновений — бесконечное множество… Может быть, это скучно.
Снежинки летели гроздьями. Семьями.
— Расскажи о своей книге, — попросила Эмма.
Росс внимательно на нее посмотрел. Перевел взгляд на каракули на снегу; они бледнели на глазах, исчезали, будто и не было.
— Слишком холодно, — сказал наконец. — Надо идти… Как-нибудь потом.
Когда они скатились с горы, когда, пошатываясь и посмеиваясь, поднялись на ноги, когда Росс взялся сбивать с Эмминой куртки налипший снег, когда она ощутила его тяжелую руку на своем боку, когда он стал сдувать снежинки с ее волос — она вдруг подумала с обидой, что, может быть, он просто не видит в ней женщину?
Может быть, она навсегда останется для него Сашей, тощим пареньком с короткой стрижкой, учеником, ребенком?
— Боюсь, у меня не получится вообразить себя ни деревом, ни ручьем, — сказала она, отстраняясь.
Прошла секунда, прежде чем он оторвал ее от земли. Приподнял. Привлек к себе:
— Ты не ручей. Ты река…
Снег перестал.
Когда они уже подходили к крайнему дому единственной сельской улицы, тучи — вернее, одна большая, на все небо, туча — стянулась к востоку, будто навстречу огромному пылесосу, а западный край ее загорелся и пропустил солнце.
Эмма распечатывала пачку чая. Сперва осторожно разорвала прозрачную пленку, и пленка зашуршала, обнажая картонную коробочку с поверхностью и тисненой и гладкой, похожей на старинный переплет. Эмма надорвала блестящий клапан, и коробка открылась, а внутри, как сокровище в сундуке, лежала еще одна упаковка — из зелено-вато-желтой фольги, и когда Эмма разрушила ее целостность, ей в лицо пахнуло чаем, солнцем и еще чем-то из детства, хотя в Эммином детстве упаковки чая были совсем другие…
Росс снял с печки кипящий чайник и по очереди наполнил две большие алюминиевые кружки. В кипятке вертелись, распрямляясь, черные листья чая.
Они сидели перед печкой, почти соприкасаясь головами. Над кружками поднимался пар; потом Эмма открыла чугунную дверцу и осторожно, кончиками пальцев берясь за каждое поленышко, добавила топлива в маленький деревенский ад.
Несколько хвоинок попало в огонь по ошибке. И каждая тут же свернулась красным кольцом.
Эмма оторвала взгляд от огня — и покосилась на сидящего рядом. Росс выводил цепочку знаков на обрывке бумаги; заметив Эммино внимание, отвлекся и поднял голову. То ли потому, что в глазах у нее отпечаталось пламя, то ли потому, что в комнате было почти темно, но Росс смотрел так не по-человечески и так глубоко, что у Эммы закружилась голова, будто от высоты, и она быстро потупилась.