Алонсо нервно оглядывается.
Санчо и Фелиса. Рядом лежат самодельные ходули и белый балахон.
ФЕЛИСА: Какое у него было лицо! Вот умора… Я бы что угодно отдала, чтобы еще раз такое увидеть!
САНЧО: Увидишь. Теперь — ходи за ним, только так, чтобы он тебя не видел. Чтобы только слышал твои шаги… Сумеешь?
ФЕЛИСА: Ха! Еще как! Слушай, а давай еще что-нибудь для него придумаем? Давай, например, висельника привесим, он глянет за окно — а там будто бы висельник… Вот умора!
САНЧО: А ведь ты его не любишь. Ты ему врала.
ФЕЛИСА: Чего это? Ясен пень, люблю. Чего это я его не люблю?
САНЧО: Ты его не жалеешь.
ФЕЛИСА: Здрасьте. Мы же развлекаемся, играем… Это же шутка… Кстати, ты мне не сказал, зачем тебе все это надо?
САНЧО: Зачем? Вот такой веселый я человек, пошутить люблю. Понурая свинья, говорят, глубоко копает, зато веселой свинье желуди сами в рот валятся…
ФЕЛИСА: А я догадалась. Ежели сеньор Алонсо решит, что умом рехнулся — ни в какое странствие не поедет. И тебе, стало быть, никуда ехать не придется. Хитер ты, Санчо. Простой-простой, а свою выгоду знаешь.
САНЧО: Разве это моя выгода? Это его выгода… Мне-то что, призывают — пойду… Другое дело — сеньор рыцарь, ему и плевков достается больше, он и голову может сложить… Слушай, Фелиса. Вот ты ребеночка хочешь от сеньора Алонсо. Тебе действительно так хочется, чтобы твой сын был Дон Кихотом? Чтобы тащился, как чучело гороховое, на Росинанте, получал тычки и пинки, валялся в дерьме и блевотине… ради какой-то там сомнительной славы?
ФЕЛИСА: Дурень ты. Слава, рыцарь, донкихот… Кто тебе сказал, что мой сын попрется… в это их шутовское странствие?
САНЧО: Как это? Он же будет наследник Дон Кихота? Должен…
ФЕЛИСА: Должен был мельник моей матушке! Мой сын… если только у меня будет сын… будет наследником Кихано. Будет идальго… даже если бастард, а все одно единственный наследник. Я у нотариуса спрашивала.
САНЧО: У нотариуса?!
ФЕЛИСА: За дуру меня держишь? Конечно… даже если Алонсо из путешествия не вернется — есть сейчас способ доказать, что малый — его сын. Берется кусочек кожи трупа — и кровь ребеночка, и под мелкоскопом сравнивается… И тогда дом, титул, все переходит малому. Понял?
Санчо не знает, что и сказать.
Алонсо идет через комнату со свечкой в руке. Вздрагивает; оглядывается. К чему-то прислушивается; колеблется огонек свечи.
Алонсо подходит к календарю. Сверяется с часами; полночь уже миновала, Алонсо срывает очередной лист, открывается новое число — двадцать четвертое июля. Алонсо жжет сорванный календарный лист на пламени свечки; его окликают шепотом из темноты: «Алонсо! Алонсо!» Алонсо оглядывается, почти бегом осматривает комнату — никого…
АЛОНСО (шепотом): Санчо! Эй, Санчо!
Тишина.
АЛОНСО: Санчо!
Из противоположного угла появляется Санчо.
САНЧО: Господин? Вы не спите?
АЛОНСО: Да ты и сам не спишь?
САНЧО (оправдываясь): Не спится…
АЛОНСО: Санчо… Ты в детстве… ничего не боялся?
САНЧО: Как это ничего? Папаши, бывало, боялся, особенно когда набедокуришь, а папаша возьмет хворостину…
АЛОНСО: Я не о том! В детстве… тебе не мерещился черный человек, который сидит под кроватью?
САНЧО (растерявшись): Э-э-э… Мавр? Под кроватью?!
АЛОНСО: Ты не понимаешь… Когда будто бы клякса на краю сознания… И хочется посмотреть, и страшно смотреть… И знаешь, что не вытерпишь и посмотришь, и тут тебе и конец… Не смотри!
САНЧО (крепко задумавшись): Сеньор Алонсо… Вы бы не принимали… так близко к сердцу.
АЛОНСО: Ничего… Ничего, Санчо. Ничего… Прости. Иди спать. И я пойду… Ты ничего не слышишь?
Оба прислушиваются. Тишина.
САНЧО: Ничего нет, сеньор Алонсо. И… все, больше ничего не будет! Это… это… (хочет что-то сказать, но не решается).
АЛОНСО: Ничего… Иди спать.
Карраско и Алонсо. Дом неспокоен; колеблются портьеры, маячат тени, и не стихает постоянный ровный гул — гул надвигающейся катастрофы.
КАРРАСКО: Я таки знал. Я таки знал… Мой батюшка говорил мне, прежде чем сойти в могилу… Я так и знал…