Гости в замешательстве; выждав эффектную паузу,
Дон Кихот снимает шлем, усы и бороду: это Алонсо.
Извлекает из кармана пачку денег, перехваченную резинкой, и голубоватый листок бумаги. Складывает все это в шлем, как в тарелку для подаяния.
АВЕЛЬЯНЕДА: Как это понимать?!
КАРРАСКО: Что за дурацкие розыгрыши…
Санчо берет у Алонсо шлем с деньгами и письмом, освобождает место в центре стола, помещает туда шлем, как основное блюдо.
САНЧО: А это письмецо, господа, мне передали вместе с этими деньгами — в расчет за одно дельце… Но вот не выгорело дельце. Денежки думаю сегодня вернуть.
Гости ерзают. Алонсо стоит, картинно оперевшись на копье.
АЛОНСО: Господа… Завтра рано утром я выведу Росинанта, а славный мой оруженосец Санчо Панса выведет своего верного ослика. И я счастлив, потому что ни человеческая подлость, ни даже безумие не смогли меня остановить. Слышите? Завтра я выступаю.
Авельянеда сопит и криво усмехается.
АЛОНСО: Я не вижу ничего унизительного в том, чтобы надеть доспехи. Я не вижу ничего смешного в том, что хоть один человек среди всего этого прекрасного и несправедливого мира пустится в дорогу не ради собственной выгоды, а ради тех, кто обездолен.
АВЕЛЬЯНЕДА: Сеньор Алонсо! Сегодня мы видим вас, быть может, в последний раз… Не поговорить ли нам о чем-нибудь приятном? О погоде? О политике? О приключениях Амадиса Галльского, наконец?
САНЧО: Сеньор Авельянеда, слыхали пословицу? Гость хозяину не указ, гость как невольник, где посадят, там сидит… И с чего это вы взяли, что видите сеньора Алонсо в последний раз? Ой, не дождетесь, сеньор Авельянеда!
АВЕЛЬЯНЕДА: Господа… Господин Карраско. Вы бы… как специалист… Если человек надевает на голову бритвенный тазик, берет какое-то копье… и при этом утверждает, что действует в интересах человечества — по-моему, это и есть случай самого натурального помешательства! Я искренне надеялся, что хотя бы трагическая история вашего батюшки, сеньор Алонсо, заставит вас взяться за ум. Я считал, что ваше странствие — своего рода игра… Что поделать, инфантилизмом нынче страдают до сорока лет и до пятидесяти, никто не хочет взрослеть, взрослеть неудобно… Но вы-то, вы, сеньор Алонсо! Вы всерьез отправляетесь носиться по свету в погоне за химерами, смеша знакомых и незнакомых… Но какой гуманистический пафос! Какая выспренность! Никому вы не нужны, кроме себя самого да, простите, сеньоры Альдонсы… которую вы своими же руками делаете навек несчастной!
АЛОНСО: «Я рыцарь, и, если на то будет милость Всевышнего, умру рыцарем. Одни люди идут по широкому полю надменного честолюбия, другие — по путям низкого и рабского ласкательства, третьи — по дороге обманного лицемерия, четвертые — по стезе истинной веры; я же, руководимый своей звездой, иду по узкой тропе странствующего рыцарства, ради которого я презрел мирские блага, но не презрел чести. Я мстил за обиды, восстанавливал справедливость, карал дерзость, побеждал великанов, попирал чудовищ… Все мои стремления всегда были направлены к благородной цели, то есть к тому, чтобы всем делать добро и никому не делать зла».
АВЕЛЬЯНЕДА (аплодирует): Браво… Браво! Брависсимо!
САНЧО: «Ничего больше не говорите в свое оправдание, сеньор мой и господин, ибо ничего лучшего нельзя ни сказать, ни придумать, ни сделать. И разве то, что этот сеньор утверждает, что на свете не было и нет странствующих рыцарей, не доказывает, что он ничего не смыслит в том, что говорит?»