— Можно подумать, ты много шлюх знаешь, жандармочка.
Кенна закатила глаза.
— А можно, мою жену будут звать не именем твоих знакомых, Хуан? — Встрял Тейр.
— Ух ты, у жречонка зубы прорезались. Сперва почисти, прежде чем кусаться.
Кенне хотелось рявкнуть “заткнулись все!”, в жандармерии это имело прекрасное действие на рядовых. Пусть она и недостаточно долго командовала отрядом новобранцев, чтобы как следует насладиться эффектом, что, оказывается, способна производить. Но в лесу орать было бы неразумно, а соль убедительного приказа наполовину состояла в том, что от звука должны были звенеть стекла.
— Чузи, как ты сама хочешь, чтобы тебя звали? — Спросила Кенна, как только Тейр и Хуан замолкли, продумывая следующее оскорбление.
— Мне, в сущности, без разницы. Я-то все равно буду знать, что это только понарошку, а на деле я остаюсь собой.
Ведьмочка пожала плечами, тем своим особенным движением, какого не увидишь ни у одного эльзильца.
— Ладно. Как звали твою мать?
— Эсперанса.
— Вот так пока и будем тебя называть. Вопрос закрыт. — Кенна бросила взгляд на готового что-то сказать Хуана. — Закрыт.
Кюек изрядно напоминал Шоме. Маленький городок, слишком уж сжавшийся в комок, чтобы действительно носить такое гордое название, а потому низведенный до более простого имени деревни. Но улиц в нем было вдвое больше, нежели в Шоме, а позади фонтана с неизменной святой Аньеллой (на сей раз целомудренно укутанной до пояса в неправдоподобно пышные кудри) возвышался скромный, однако чистый и добротно слаженный храм. На другом же конце улицы располагался бордель, и Хуан пришпорил коня, уверяя, что ему до зарезу нужно именно туда.
Никто даже не успел возразить — включая все еще завернутую только в плед и объятия Тейра Чузи-Эсперансу.
Бордель назывался (тут Кенна поморщилась) “Пряная лилия”, как это водится у подобных заведений: цветы в Эльзиле ассоциировались с чем-то таинственным, сладко пахнущим и намекали на общины ведьм, как известно, состоящие исключительно из женщин. Не исключая, конечно, и того, что мучимые разными фантазиями мужчины, посещавшие подобные места, имели привычку видеть разврат там, где его не было и не могло быть, например, воображать, будто бутоны цветка похожи на… некоторые детали женской анатомии.
По крайней мере, Хуан не выказывал подобных наклонностей. Пока что.
Как только путники подскакали к “Пряной линии”, ее двери распахнулись, и на улицу выскочила девушка в шелковом халате, точно ждала их. Нет, наверняка она просто увидела кавалькаду из окна… и узнала Хуана.
Может, потому, что его образ был выжжен у нее на сердце.
— Женевьева… — пробормотал Хуан так ошеломленно, точно не верил, что она все еще здесь.
На мгновение Кенне показалось, что они бросятся друг другу в объятия. Хуан дернулся, готовый спрыгнуть с коня, Женевьева распахнула руки, но тут в дверях за ее спиной появились еще девушки, и все осталось, как было.
Женевьева опустила руки, Хуан выпрямился в седле.
— Не простудишься? Поздно уже босиком ходить, — сказал он, подъезжая ближе.
Женевьева с улыбкой запахнулась в халат плотнее. Но ее поза приобрела скованность, точно девушка наконец почувствовала прохладу медленно приближающейся осени.
Женевьева оказалась миловидной круглолицей барышней в возрасте Кенны. Русые волосы она заплетала в косы и укладывала вокруг головы. Когда Хуан склонился к ней, не покидая седла, он провел рукой вдоль ее виска, заправляя выбившиеся пряди за ухо девушке.
— Есть разговорчик, милая. — Хуан покосился на Кенну. Та осталась позади, Тейр с Чузи отстали еще больше. — Без лишних слов: уедешь с нами? Нам, понимаешь ли, нужна женщина в отряде.
Женевьева подняла бровь, глядя на Кенну, затем на Чузи, совершенно растворившуюся в объятиях Тейра.
— Я имею в виду, кто-то должен следить за нашей одеждой и беспокоиться о еде.
Кенна не удержалась от тяжелого вздоха, поразительно напоминавшего фырканье. За своей одеждой каждый должен был в отряде следить сам, а о продовольствии она могла позаботиться — разносолов в пути никто не обещал. Но Женевьева, казалось, повеселела.
— Звучит как нечто непыльное, сладкий. — Последнее слово она говорила с той интонацией, с какой в Кавернвале произносят “гражданин”, а в Сааэшее — “товарищ”. — Я бы с радостью уехала из Кюека, сам знаешь. Но чтобы это было возможно, вам сперва придется побороться с великой химерой.
Девушка повела плечом, не решаясь прямо ткнуть пальцем себе за спину, но и без того было понятно, что она имеет в виду. Хозяйка заведения не разбрасывалась своими работницами. Высокая дородная женщина прямо в эту минуту отгоняла от двери тощих полуодетых работниц корсета и матраса. Такая, если вцепится зубами, не отпустит — или хотя бы отхватит такой кусок, что свободе станет трудно радоваться. Кенна прищурилась, рассматривая мадам. Стоила ли битва с ней тех выгод, что сулило присутствие Женевьевы в отряде?