“Пряная лилия” лежала в руинах. Женевьева отвернулась, перехотев смотреть на недавнее место своего обитания, Кенна же глазела на обломки, думая о столице, вспоминая памятный день… Женевьева окликнула ее, и Кенна напряженно обернулась.
— Там! Человек. Смотрит на нас.
Кенна положила руку на револьвер, глядя туда, куда Женевьева показывала ей. Дым и пыль мешали как следует рассмотреть мужчину, пробирающегося по ломаным доскам и кирпичам разрушенного дома, но на секунду Кенне показалось…
Нет. Этого не могло быть. Это не мог быть… он.
Но она смотрела, и смотрела, и смотрела, потому что хотела смотреть, хотя ждала, когда же поймет, что ошибается.
Человек приближался.
Худое квадратное лицо, широкий нос, печальные глаза, которые всегда смотрели более молодо, чем должны были… Волосы, постриженные так коротко, что нельзя было угадать, как круто они вьются. Но Кенна знала. Она сама его стригла, поэтому знала.
— Это ты…
Они произнесли это одновременно. Кенне показалось, что ей не хватает воздуха. Мужчина оступился на балке, взмахнув руками, и Кенна шагнула к нему, готовая поддержать, но в последний момент отпрянула. Их разделяло едва ли несколько шагов.
— Джамон? Я думала… думала, что ты мертв.
— Я думал, что ты мертва!
Она отдернула протянутую было руку, хотя ладонь ныла от желания прикоснуться к нему, провести по лицу… Хотя бы просто по ткани рубашки — той же самой, которая, как она помнила, была на нем в день смерти.
— Не знаю, что случится, если я коснусь тебя.
Он тоже не знал. Они смотрели друг на друга и не могли поверить, что это происходит взаправду. Но это не могло быть реально.
— Ты не можешь быть здесь. — Пробормотала Кенна.
— Почему? Потому что мой дом в столице?
Его дом был с ней. Кенна съехала от матери, чтобы жить с Джамоном. После того, как он покинул ее навсегда, Кенна продала квартиру, переселившись в казармы жандармерии.
— Мы были вместе в…
— Тот день.
— Да. Тот день.
Он не мог знать, что выражение “тот день” стало нарицательным. Никто не вспоминал в подробностях, что тогда произошло, даже те, кто по итогу выиграл от тех событий — люди вроде ее матери.
Но она и Джамон, определенно, проиграли. То, что могло у них быть — без сомнений, проиграло, будучи потеряно навсегда.
— И ты умер.
— Нет, я просто… не вернулся. Если я не вернулся, это не значит, что я умер, снежинка.
— Ты оставил меня.
— Я не хотел.
— Я понимаю. Я тоже не хотела этого.
Кенна чувствовала так много всего разом, что едва ли ей хватило бы пальцев на руке, чтобы перечислить, что терзало ее душу: радость, грусть, боль, нежность, надежда… Но все эти чувства перекрывало изумление. Она была сбита с толку и никак не могла прийти в себя. Демоны реальны. Святые, уходящие живыми в Иное — реальны. Но наоборот, оттуда еще никто не являлся.
— Ты разве видела мое тело?
Нет, она не видела. Но Тот День… невозможно было выжить. Никто не выжил из тех, кто не пошел за королевой.
И все же Джамон выглядел реальным не меньше, чем она сама. Чем дома вокруг, и башмаки его покрывала пыль и гарь Кюека.
Кенна не знала, что и думать. Ее разрывало на две половины: желание коснуться Джамона — броситься ему на шею, потому что он всегда был единственным, кто вовсе вызывал в ней такое желание, и понимание, что нужно бежать. Кто бы к ней сейчас ни обращался, протягивая такие знакомые руки, чей запах, чью вечную шершавость которых Кенна помнила через года, это был не Джамон.
Кенна сжала зубы и развернулась к коню. Она не поворачивалась спиной ни к кому, никогда, но это был Джамон… и не был. В висках стучало, точно Кенну прижали к морскому дну.
— Мы уходим, Женевьева, — сказала она, и собственный голос донесся до нее точно издалека.
Идти она, впрочем, едва могла. Ноги двигались, но Кенна никак не могла толком сообразить, куда же ей идти. Если бы не лошади, они бы вовсе не выбрались из Кюека в тот день.
Кенна чувствовала, что глаза у нее щиплет, и не от гари, окутавшей город. Но плакать она не хотела и давно позабыла, как действительно можно отпустить себя, чтобы разрыдаться. Но, уносясь назад, в лагерь в лесу, она думала о том, что Джамон ничего не сказал о том, что она остригла волосы. Он так их любил, постоянно наматывая пряди на пальцы, пропуская их между носом и верхней губой, щекоча кончиками свое лицо… и если бы она знала, что он жив, то дважды подумала бы, прежде чем лишить себя той длинной косы, что раньше спускалась ниже лопаток.