Поднявшись, она включила кофеварку и неожиданно усмехнулась — до чего же все-таки Кефирыч похож на Илью Муромца! Только тот до тридцати годков сиднем сидел, а этому побегать пришлось. Ножками, ножками, по раскаленным пескам, под автоматными пулями…
— Ничего так, даже очень. — Он вдруг замолк на полуслове, потупился, его могучая шея и уши покрылись пунцовыми разводами. — То есть, я хотел сказать, без хитрости тут не обойтись. — Зажав в ручище кружку с дымящимся кофе, Фаульгабер шумно отхлебнул и потянулся к бутерброду с колбасой. — По мне, лучше всего подойдет второй вариант, с дракой. Шум, гам, визг, девки голые по сцене скачут. — Он икнул, поперхнулся и закашлялся до слез. — Главное, свет не забыть вырубить. Пока местная секьюрити глаза протрет, можно много чего успеть. Но подстраховаться, конечно, надо, по четвертому варианту, взять выходы под контроль. Если не сработает второй, телохранители начнут выводить клиента наружу, так здесь чтоб снайперы не сплоховали… Вот так, в таком разрезе. ну а уж драку мы устроим, будьте уверены.
Он потряс огромным, кувалдообразным кулачищем и вдруг тихо спросил:
— А что это за установка такая для мастурбации?
ГЛАВА 10
— Ой, Серега, смотри. — Женя вдруг застыла, и по ее лицу расползлась блаженная улыбка. — Это же белый, какой красавец!
— Подберезовик это, черноголовик. — Прохоров осторожно, чтобы не повредить грибницу, выкрутил изо мха крепенькую Ножку, глянул снизу вверх спутнице в лицо и усмехнулся — немного нашей женщине нужно для счастья!
Они общались с природой уже более двух часов. Вначале нелегкая занесла их в болотину: худосочные березки, глухое чавканье под сапогами, буйная зеленая осока. Однако, когда взяли к югу, низина превратилась в ельник, стали попадаться сыроежки, и вот, о радость. Женя опустила в корзину первенца — неказистый, тронутый слизнями подберезовик. Это у нее он первенец, а у Прохорова их уже с десяток, пара белых да моховиков с полдюжины, — на жареху хватит. В лесу надо под ноги смотреть, а не восторгаться красотами природы. Все равно золото пожухших трав в ломбард не примут.
Наконец ельник кончился, пошел смешанный лес, и Тормоз, высмотрев полянку, смилостивился:
— Привал.
— Ура. — Женя с ходу плюхнулась на толстую поваленную ель и, конечно же, сразу вымазалась в смоле. — Ой, Вань, смотри, какие шишечки!
В синем, надвинутом на ухо берете она была похожа одновременно на комсомолку тридцатых годов, девушку-регулировщицу и послевоенную шмару-хипесницу с Лиговки.
— Замечательные. Держи. — Прохоров извлек из-за голенища тесак и, ловко крутанув его вперед рукоятью, протянул Жене. — Бересты надери.
Сам он снял с пояса ножовку и принялся спиливать ветви у поваленной ели. Острые, по уму разведенные зубья легко вгрызались в древесину, и Прохоров довольно ухмылялся, — топором сколько времени бы промучился, а уж шуму-то было бы, куда там дятлу. Когда от елки остался только ствол, он распилил его на чурбачки и, отложив два самых толстых под сиденья, занялся костром — по всей науке. Тоненькие веточки — колодцем, дрова посолидней — домиком, как в пионерлагере учили. Чтобы взвивались кострами синие ночи.
— Жалко березки. — Помимо вороха бересты, Женя приволокла здоровенное засохшее корневище и с гордостью сложила добычу у Серегиных ног. — Стриптиз поневоле.
От нее пахло хвоей, березовым соком и пряной горечью перестоявшейся брусники.
— Молодец, можешь, когда хочешь. — Прохоров .чиркнул спичкой, берестяной свиток зашипел, и сразу же, принимаясь, весело затрещали ветки, — ель все же была сыровата. Запахло смолой, к небу потянулся густой молочный дым, и наконец от налетевшего ветерка костер разгорелся.
— А скоро мы будем жарить нашу курочку? — Женя, прищурившись, смотрела на огонь, такой же рыжий, как ее волосы. — Очень кушать хочется.
— Терпение. — Прохоров подкинул в пламя чурбачок, и во все стороны с треском полетели искры. — Голодающие могут пока съесть сыроежку.
Тем не менее он вытащил из кармана размякшего «Мишку на севере».
— Вот, Дашке твоей нес, сможешь обделить бедное животное — пожалуйста.
— Она мне еще спасибо скажет. — Женя разломила конфету надвое и протянула половину Сере-re. — Ей вредно много сладкого, она в положении.
Наконец костер прогорел, и Прохоров извлек со дна корзины увесистый пакет, в котором истекала соком кура, четвертованная, только что из маринада, причем каждый ее кусок был аккуратно завернут в фольгу. Еще в пакете лежали зелень, хлеб и плоская стальная емкость, называемая воровайкой, о содержимом которой Женя даже не подозревала.
— Так, нормальный ход. — Прохоров засунул цыпу в угли и начал накрывать на стол, по-простому, на газетке. Нарезал хлеб, насыпал соли к луку и, подмигнув, вытащил стаканчик-полторастик. — Сюрприз для милых дам.
Подождал немного и, щелкнув ножом-прыгунком, сунул острие в ближайший кусок куры.
— Белый сок пошел, готово. — Ловко вытащил птичку из костра и, обжигаясь, развернул фольгу. — Прошу. — Тут же в его руках оказалась воровайка, и стакан наполнился карминовой жидкостью. — На здоровье.
— Что это. — Женя принюхалась, и в ее голосе послышалось разочарование. — Да ведь это водка, а говорил — сюрприз.
— Стал бы я наливать даме водку. — Прохоров вытащил из углей птичью ногу и, глядя на румяную корочку, проглотил слюну. — Это, блин, чистый спирт, на малине. — Он захрустел зеленым лучком и осторожно оторвал зубами кусочек мяса. — Главное — потом не дыши.
Чувствовалось, что «Мастера и Маргариту» он не перечитывал давно.