— А жопой слабо?
Публика бешено аплодировала, халдеи неслышно служили, мэтр из-под кустистых бровей зорко посматривал по сторонам. Обстановочка была самая непринужденная, все ждали начала драки и похабели. Народу потихоньку прибывало, смех и звон посуды заглушали чувственные звуки музыки, и в жизнерадостной этой суматохе никто не обращал внимания на бородатого мужчину в скромных роговых очках.
— Ступай, милая, мне сегодня нельзя, — отмахнулся он от приставшей было проститутки и. усевшись на высокий табурет у стойки, вежливо спросил сока и фисташек. — Томатный, пожалуйста.
— Пожалуйста. — Респектабельный, похожий ликом на библейского патриарха бармен ловко сыпанул полстакана льда, полил сверху розовой суспензией и так вытряхнул фисташки на блюдечко, что половина осталась в пакете. — Прошу. У вас на редкость удачный галстук.
Манеры его были безупречны, голос хорошо поставлен, а глаза светились неземной, прямо-таки вселенской скорбью по всем заблудшим и погрязшим.
— Спасибо, уважаемый. — Человек в очках протянул хрустящую бумажку, отказался от сдачи и отважно пригубил розовую бодягу. В ценителе мужских аксессуаров он без труда узнал бармена из дискотеки «Эльдорадо», с которым сталкивался пару лет назад, — смотри-ка, покой нам только снится! Неужто не наворовал на спокойную старость?
Обижаете! Давно уже наворовал. Всего у Семена Натановича Бриля в избытке: и дом, и «мерседес», и зелени полнаволочки, — просто не может он никак расстаться с любимым делом. Привык воровать, Рассея. Чего только не было в его жизни: и лотки с бананами по рубль девяносто килограмм, и шампанское, разбавленное минералкой, и маслице из маргарина. Теперь дело к концу. И хоть говорят, что старый конь борозды не испортит, но вот и глазомер уже не тот, и рука дрожит. «Гады годы»…
— Хороший сок, пробирает. — Бородатый не допил, слез с табурета и сразу затерялся в кабацкой суете.
Проворные ноги понесли его к двери, на которой нарисованный бульдог весело справлял малую собачью надобность. Улыбался он со значением, — туалет и в самом деле вызывал только положительные эмоции. Не какой-нибудь там нужной чулан, вульгарный сортир, банальный клозет, заурядная ретирада. Нет, это был храм неги, чистоты и покоя. Каррарский мрамор, французская сантехника, зеркала во всю стену, цветущие спатифиллумы в позолоченных вазонах. Только человек в очках не стал наслаждаться стульчаком с подогревом и мягчайшим, шелковистым на ощупь пипифаксом; закрывшись в кабинке, он приподнял крышку бачка и бросил внутрь что-то очень похожее на шарик для пинг-понга. Спустил воду, вышел и принялся не спеша мыть руки над розовой, в тон стенам, раковиной.
«Там курят девочки с ужасными глазами, а с ними дяди без волос и с волосами. Тра-ла-ла-ла-ла-ла…»
Пел он на редкость фальшиво, казалось, на ухо ему наступил не медведь даже, а слон.
В зале между тем уже яблоку было некуда упасть, а жаждущих хлеба и зрелищ все прибывало: косяками шла братва в блайзерах и цепях, тянулись стаями золотозубые кавказцы, вели под руки своих дам русские, из новых, — все как на подбор крутые, вальяжные, полные дерьма и спеси. Шум, гам, пьяные базары, сигаретный дым и звон бокалов, запах миндаля, аромат духов и всепроникающая вонь чеснока. Наес fac ut felix vivas — in vino veritas.
За угловым столиком, под листьями раскидистой монстеры, сидело руководство «Эгиды» и с достоинством угощалось ю сцу хао хинг хяо — зеленым стручковым перцем с мясом по-китайски. Одетая в шифоновое платье с декольте, Пиновская напоминала ветреную изменщицу-жену, Дубинин — мужа-рогоносца, Плещеев же, в смокинге, «кис-кисе» и позолоченных очках, казался роковым альфонсом-сердцеедом.
— Это первый, проверка связи. — Промокнув салфеткой губы, он склонил подбородок к миниатюрному микрофону на груди, и сейчас же в ухе у него проснулась капсула беспроводного телефона:
— Второй первому, есть контакт.
— Третий, норма.
— Четвертый на линии, порядок.
В сегодняшней операции был задействован весь личный состав «Эгиды». Здание «Занзибара» оцепили по периметру, снайперы взяли под контроль все подъездные пути — муха не пролетит. В зале за большим Т-образным столом праздновали чей-то юбилей молодцы из группы захвата, Катя, Алла и Наташа, изображая жриц любви, восседали в мини-юбках у стойки, попивали шампанское и не знали отбоя от клиентов. Жизнь господина Морозова повисла на волоске.
Часам к десяти нетерпение толпы достигло апогея. Никто уже не обращал внимания на клоунессу, снующую по сцене в дезабилье с начесом, треухе и обрезках валенок, всем хотелось двусмысленных телодвижений, азарта драки и аромата свежепущенной крови. Наконец под жидкие аплодисменты, громовые крики «Давай, давай!» и истошное, восторженное улюлюканье к микрофону вышел известный телемэтр, легендарный устроитель популярного ток-шоу «Кто? С кем? Когда?». Подтянутый, высокий, с ухоженными, пышными усами, Яша Лохматович был четырежды женат, всякий раз, увы, неудачно, тем не менее в народе слыл крупным знатоком таинственных извивов женской психики.
— Вечер добрый, дорогие мои! — Маэстро приветственно поднял холеную руку с длинными, цепкими пальцами и большим бриллиантовым перстнем на одном из них, в меру кривоватые ноги его выкинули при этом невиданное коленце. — Что, соскучились по промежности? По писькам, сиськам, буферам, печенкам? По веселым девчонкам? По лихим бойцам — длинным концам? Самые ногастые, сисястые, задастые, наши красавицы вам понравятся! Ну а нашим молодцам что под дых, что по яйцам — все неймется, подлецам!