С момента его пробуждения, которое контролировалось от начала и до конца, меня немного пугали мысли любимого мужчины. А теперь я слушала его глухую тоску, она мне тоже нужна, как и бесконечная любовь. Единственное что не нужно сейчас, так это жалость и вина. Пожалуйста, милый, ты делаешь мне только больнее, когда изводишь себя. Человек ощущал отголоски моей боли и метался в тесном коридоре, потому что знал, что всё муки ради него. Он звал меня — единственную родную кровинку во всем мире и шрамы на груди потеплели. Безумно приятное ощущение родного тепла, когда долгое время не чувствуется больше ничего, кроме боли и холода.
— Только позволь увидеть, хоть на мгновение, — шепчет Аморан, уткнувшись разгорячённым лбом в дверь спальни. Ладони сжаты в кулаки, но он просит, а не требует.
— Хорошо, — наконец, сдалась я и чуть расслабила щиты, — но только ты один.
Двери распахиваются на миг и с грохотом захлопываются за спиной у человека. Аморан в несколько больших шагов преодолевает расстояние между нами и замирает у постели. В его расширенных зрачках живёт нестерпимая боль, не телесная, нет. Боль души терзает любимого мужчину.
— Почему ты не исцеляешься?
— Не могу, — хрипло отвечаю я. Разговаривать становится так больно, что приходится переходить на мысленный диалог.
— Но ведь эта тварь сжирает тебя заживо! Ты погибнешь!
— Нет, по крайней мере, не сейчас. Ей тоже что-то нужно от меня и савия не выпьет донора досуха, пока не получит то, что необходимо.
— Что может хотеть трава?
— Знаешь, мне кажется, в ней просыпается некое подобие разума.
— Ну, почему это происходит с нами? За что нам отмеряно такие муки? — шепчет человек, а я смотрю на него в удивлении.
Мыслями о преднамеренности событий мне ни с кем делиться не хотелось. Неужели человек начал тоже об этом задумываться? Или это крик отчаяния и бессилия? Аморан опустился на колени рядом с ложем и протянул ко мне руку.
— Нет! Не смей! — пыталась остановить человека и отчётливо понимала, что не успеваю.
Контакт с савией очень болезненный даже магу, а для человека невыносимый. Чем обернётся простое и естественное желание мужчины коснуться любимой женщины? Сейчас невозможно прикоснуться ко мне и не затронуть савию. Ладонь Аморана неумолимо приближалась. Я дёрнулась в путах, пытаясь отодвинуться, и закричала от острой боли. Пальцы человека зацепили шевелящиеся ростки савии. На долю секунды наши глаза встретились. А потом его откинуло далеко назад, словно от разряда оглушающей силы. Человек забился в конвульсиях, на губах выступила пена. Я звала на помощь, срывая голос, убирая щиты. Звала отца, Аиреля, Аяну, кричала мысленно и вслух. Видела судороги Аморана и ничем не могла помочь, даже пошевелиться. Со всех сторон обступила липкая паника, страх затруднил дыхание, сознание помутилось.
В комнату ворвались маги и не сразу поняли, в чём дело. Сначала Хегельг и Аирель опешили от возникшей перед ними картины. Никто ещё не видел меня, опутанной савией. Я знала что делала, когда запретила им присутствовать при моём контакте с травой. Это зрелище не для слабонервных и уж точно не для глаз родных и близких. Некромант кинулся ко мне, но отец схватил его за плечи и вовремя остановил. Хегельг осторожно, но твёрдо проник в охваченное паникой сознание дочери, и ухватил картинки из памяти о произошедшем.
— Человек! — резко крикнул отец.
Этого оказалось достаточным, чтобы оба мага поняли друг друга. Они кинулись к Аморану и прижали его к полу, пытаясь унять конвульсии. Через несколько минут человек затих, но так и не пришёл в себя. С посиневших губ стекала розовая пена, глаза закатились. Я едва улавливала дыхание, сердце хоть и неровно, но билось. Почему маги медлят и не исцеляют Аморана? В комнату ворвалась взъерошенная Аяна, на ходу меняя облик на человеческий. Хегельг и Аирель не поднимали глаз, пока превращение не завершилось. Оборотень быстро осмотрела сначала меня, а потом склонилась над человеком. Она положила ладони на его лоб и закрыла глаза. Несмотря на дикую боль в горле, я смогла спросить.
— Что с ним? Почему вы не исцеляете!? — в голосе скрипели истерические нотки, ни о каком контроле и речи не шло. Страх за Аморана лишал рассудка.
— Мы ничем не можем ему помочь, — ответила Аяна, убирая руки от лица мужчины.
Она пожала плечами и цинично вытерла ладони о рубашку Аморана. От этого жеста в голове взорвался обжигающий гнев.
— Это не правда! Я не верю! Каждый из вас жаждет его смерти! Я знаю, вижу это в ваших глазах!
— Паулина, — попробовал переубедить отец, но меня уносило по волнам истерики дальше от реальности.