Через два дня после рождения мы все еще не решили, как их назвать, и моя маленькая рыжеволосая девочка орала на весь дом. Кам взял ее у меня и вернулся через полчаса, рассказав, как сидел с ней на заднем крыльце — утреннее солнце пробилось сквозь облака, и лучи купали их в свете. Когда он вернулся с ней, она мирно посапывала, и он сказал нам всем: «Она мой маленький солнечный лучик. Хелия. Ее имя Хелия».
Это было идеальное имя.
Хелия и ее сестра уже были такими разными. Мой пухлый ребенок любила спать, и ей было все равно, кто ее держит, лишь бы кто-то был. У нее были густые темные волосы, которые уже начинали виться. Ее глаза были ледяными, как у отца, и когда она впервые нахмурилась, это было похоже на взгляд на мини-Слоана. Прошло еще несколько дней, прежде чем мы решили, как назвать ее.
Фишер и я лежали в кровати, обе девочки между нами, и тихо говорили обо всем и ни о чем. Пока что воспоминания о его травме не вернулись, и я надеялась, что они никогда не вернутся. Дополнительная магия, которую я получила от второго укола, казалась доступной не всегда, не так, как моя собственная зеленая магия. Я думаю, мое тело просто знало, что моему парню нужно было от меня в тот день в бассейне, и все.
Гуппи иногда немного путался в пробелах, но никогда не просил разъяснений. Казалось, он действительно хотел оставить те недели своей жизни закрытой книгой. Слоан, Кам и Кай согласились держать это в секрете, хотя мой милый маг был туманен в лучшем случае в отношении своих пыток. Я была просто чертовски благодарна, что он снова счастлив.
И вот, когда мы лежали там вместе, он провел пальцами по темным спутанным волосам ребенка. — Я никогда не знал такого покоя, — признался он. — Когда я смотрю на нее, видя эти маленькие кудри, мне кажется, что в ней есть частичка меня.
— Конечно, есть. Я думаю, частички всех нас есть в них. Что в ней такого, что заставляет тебя так чувствовать?
Он замолчал, обдумывая. — Я думаю, это потому, что у меня был кризис идентичности. Изначально я думал, что это из-за того, что мы с Фарисом разделились, но я понял, что это гораздо глубже. Всю мою жизнь, с того момента, как я впервые услышал Фариса... — Он покачал головой, его кудри подпрыгнули от движения. — В любом случае, когда я смотрю на эту маленькую, я знаю, кто я. Я ее отец. И это, возможно, первый раз в моей жизни, когда мне не нужно копаться в себе, чтобы понять, действительно ли я так чувствую. Понимаешь? Я ее отец, и я знаю, что буду отличным отцом для этих двоих. Моей милой Салем.
Фарис вошел в этот момент со Слоаном, оба услышали конец нашего разговора. — Салем идеально, брат.
— Что это значит? — спросил Слоан, прижимаясь к телу Фиша и притягивая его и Салем ближе.
— В моем родном языке это означает безопасная, защищенная, цельная. Или мир. Я чувствую все это, когда смотрю на нее.
Я улыбнулась. — Салем. Мне нравится это, Гуп.
Позже, уютно устроившись на подушках, я кормила своих двоих девочек грудью одновременно, благодаря умелому использованию подушек. Сначала я боялась, что мои огромные сиськи задушат их, особенно примерно через день после родов, когда мое молоко пришло, как прорыв плотины. В течение нескольких дней Фарис не переставал смотреть на мою грудь. Он был абсолютно заворожен моими «навыками». Я все еще пыталась понять, откуда у него одержимость тостами, и если мне придется проглотить еще один кусок, я, возможно, закричу. Он был таким милым и внимательным; я просто не могла найти в себе сил сказать ему, что мне нужно есть больше одного продукта.
Последние две недели были проведены в основном в беспорядочном сне, намазывании крема на соски, опрыскивании моих женских частей бутылочкой с распылителем — которая, я была убеждена, была создана самими богами, — и объятиях с моими девочками. Все мои мужчины справились, и мне не пришлось менять ни одного подгузника. Я не была уверена, что Слоан снова осмелится на это. Я даже не могла думать о том, что произошло, не фыркая от смеха.
Фишер показывал ему, как правильно вытирать Хелию, и когда Слоан поднял ее за лодыжки, громкое бульканье заставило всех замереть. Я с ужасом наблюдала, как струя — гребаная струя — водянистого какашки вылетела и попала на стену.
Слоан в спешке отпустил ее лодыжки и чуть не упал назад, пытаясь увернуться. Фишер и я смеялись так сильно, что плакали. Это было великолепно. Это было почти неделю назад.
Кам сначала боялся прикасаться к ним, не доверяя тому, что его руки, которые были больше половины их тел, не будут слишком грубы. Я напомнила ему, что хотя он может использовать свои руки для разрушения, он всегда обращался со мной осторожно, если только я не просила об ином. Это заставило его глаза вспыхнуть жаром, и тогда мне пришлось указать, что пройдет некоторое время, прежде чем мы возобновим любую из этих активностей.