ГЛАВА 8
Конечно, перед тем, как выйти к нашей коляске, я волосы пригладила и глазки опустила, но вот я бы лично при постороннем взгляде на себя поняла, что там сейчас произошло за сторожкой между парнем и девушкой. Губы красные, щёки розовые, и флюиды такие, что никакого афродизиака распылять не надо. Барон Кадней тоже дураком не был. Не будь Винсент принцем, так папенька, даром, что аристократ, мог бы сейчас и затрещину отвесить - бывали такие прецеденты в памяти Филис. А так только крякнул и шумно тяжело вздохнул. Барон сидел рядом с водителем, а я позади, рядом со своим кофром, в который сложила некоторые личные вещи. Едва мы тронулись в путь, он, полуобернувшись, буркнул: - Ты артефакт семейный не забыла взять? Если к нам от самого короля люди пожалуют, так может доведётся им показать, что мы, хоть и не богаты нынче, а родовые сокровища тоже имеем. - Не забыла, - произнесла я помертвевшими губами, покрываясь холодным потом. Артефакт-то разряжен. Всё пропало, меня раскроют, закуют в кандалы, повесят на площади... Бежать надо немедленно! Пришлось пережить несколько неприятных секунд панической атаки, прежде чем я вновь обрела способность мыслить. Можно ведь будет "вдруг обнаружить" отсутствие артефакта. Ну забыла я его в академии! Или даже потеряла, на самый распоследний случай. Брала с собой на вечеринку, похвастаться перед подружками, а там закружилась в танцах, да и посеяла реликвию. И не помню, когда это было и где - чтобы искать не заставили. Охохонюшки, грехи мои тяжкие... Как мне этот артефакт теперь сто лет скрывать, пока он снова зарядится? Стоп. Дальнейшую свою мысль я настолько побоялась спугнуть, что крепко зажмурилась, дабы ничто не сбило меня с неё. Артефакт заряжается сто лет, так написано в прилагающемся к нему свитке. А с помощью чего он заряжается? С помощью разлитой в пространстве магии. Вот маг-человек, чтобы ему восполнить потраченный запас магический энергии, собирает эту магию из окружающего пространства. Активно так собирает, напитывается ею, безотчётно тянет её в себя. Поэтому и восстанавливается быстро. Но артефакт - не человек. Он не умеет тянуть в себя магическую энергию, он лишь пассивно принимает то, что к нему случайно попадает. Судорожно лезу в кофр, достаю шкатулку, открываю и смотрю на артефакт. В воспоминаниях Филис в заряженном виде камни в навершиях пятиугольника выглядят яркими, а сейчас они тусклые, потемневшие, и даже на солнце не так отсвечивают, как заряженные магией. Кладу ладонь на пятиугольник и направляю в него свой поток магии. Лишь минут через пятнадцать я решилась посмотреть, что вышло. Ожили камешки! Не до конца ещё, но ведь ожили! Свиток-то был явно для обычных людей написан, а опытный маг и сам бы разобрался, что надо делать. Это я, начинающий маг-недоучка, сразу не сообразила. Решила ещё немного подзарядить его, но так, без фанатизма, чтобы самой без сил не свалиться. Дальше у меня закономерно всплыл вопрос - это что же, я, значит, сама могу им теперь воспользоваться для переноса душ? Даже и в свой мир, в своё тело вернуться могу? Ага, вот разрулю тут окончательно все проблемы, от которых убежала Филис, да и преподнесу ей на блюдечке и разрыв помолвки, и бесплатную учёбу в академии, и друзей, и котёнка. И принца. Моего Винсента. Ни. За. Что. Барон был удивлён, когда в придорожном кафе я умяла еды едва ли не больше, чем он. Но мне, во-первых, сильно хотелось есть после зарядки артефакта, а во-вторых, я была зла и воинственна, как будто кто-то уже собрался отнять у меня мою нынешнюю жизнь и я готовилась защищать её до последней капли крови. Глупо, конечно. Однако это яркий показатель того, как, оказывается, мне дорого всё, что я получила и чего я добилась за эти недели. И прежде всего - что его высочество мне дорог. Очень дорог. Приехали - я всё-таки влюбилась в него. С чем себя и поздравляю. Здравствуйте, любимые грабли - сейчас начну мечтать и надеяться на взаимность, а потом окроплять слезами подушку, изводиться тоской с ревностью и впадать в депрессию. Захудалый городишко, отданный некогда в окормление баронам Кадней, наверное, почти не изменился с момента той пресловутой отдачи. Грунтовые дороги, лишь в центре города забранные брусчатым камнем, которые превращаются после обильных дождей в непролазную грязь, на радость свиньям, хрюкающим и воняющим из-за заборов частных домов. Облаивающие нашу коляску бегущие за ней собаки, да любопытствующие лица над частоколом. Вот теперь разговоров будет: "Господин барон-то наш дочку старшую из самой акамедии привёз, замуж, сталбыть, выдавать будет. Эх, гульнём скоро". Угу, индейскую хижину видали? - Папенька, - обратилась я к барону, - велите живущим по сторонам улиц, вдоль своих домов каждому домовладельцу дорогу замостить. Пусть те камни, что с пашен выбрасывают, на дорогу и переносят. Только сначала пусть ямы засыплют да кочки сроют, чтоб ровно было. А то даже в магической коляске укачивает. - Что это пришло тебе в голову? - удивился барон, повернувшись ко мне с переднего сиденья. Поскольку двигатель коляски не урчал, как в наших автомобилях, копыта лошадей не стучали, нам было друг друга прекрасно слышно. - Это не мне, это я в одном учебнике в академии читала, по общественному и государственному устройству. - А если в каком доме старики или вдовы с малыми детками живут, им как же? - озадачился барон. - А вы тем, кто за них участок дороги сделает, награду назначьте. - Какую ещё награду? - испугался Дариан Кадней. - Да хоть на бал в ратушу пригласите, и почествуйте их там добрым словом. - Это можно, - с облегчением согласился барон, а потом прищурился хитро, - Про награды тоже в учебнике вычитала? - Нет, - рассмеялась я, - про это там забыли написать. В родовом гнезде меня встретили восторженным девичьим визгом: - Филис! Филис приехала! - Дочка, а мы уж волноваться начали, всё нет вас и нет, - прослезилась матушка, обнимая меня. - Да на два дня всего-то и задержались, - отмахнулся барон, как будто и не он раньше так досадовал из-за задержки. Было это неловко - окунуться в любовь родных, предназначенную другой девушке, и притворяться ею, обманывая этих хороших людей. Дома для рассказа о моём академическом житье-бытье меня усадили за большой стол, на котором громоздились кучи сострижен