Впрочем, это всё дождь, серое небо и непроизвольная дрожь бьющая меня то ли от холода в это непогожее утро, а может быть от того, что мы, наконец, приехали и следовало начинать выполнение возложенных на меня Вождём и советом заданий, а я, признаться честно, немного дрейфил.
Соберись, боец! – отдаю мысленную команду сам себе. -За дело революции будь готов сражаться хоть днём, хоть ночью и даже таким, совсем не по летнему промозглым, утром тоже будь готов!
Почему-то в ушах звучит голос ревкома Каботкина, интересно как он там? Зажила ли рана? Наверное зажила, если не растревожил.
И сам же себе отвечаю: -Есть быть готовым!
Поблагодарив машинистов за то, что довезли в целости, сохранности, да ещё и с ветерком, беру своих спутников и иду к начальнику вокзала. Предъявляю ему бумагу за подписью и печатью самого товарища Вождя, а после прошу сопроводить к местному революционному совету мастеров, солдат и крестьян.
Начальник вокзала, слегка седой, дородный мужчина с усталым лицом почему-то в мундире смотрителя долго смотрит на предъявленные ему бумаги, потом переводит взгляд на нашу честную компанию и внимательно осматривает уже нас самих.
За спиной гул недовольных голосов, словно рой рассерженных пчёл, жужжат и жужжат. Это все те, кто столпился в приёмной, мимо кого мы прошли без очереди, разрезая толпу нашитыми на наших рукавах звёздами, знаками принадлежности к боевым революционным отрядам. Не имевший подобного отличительного знака орк двигался позади, прикрывая тылы могучей спиной. Естественно, наше беспардонное вторжение не понравилось никому из собравшихся и сейчас они гудели и гудели, будто пчелиный рой встревоженных вторжением в их уютный улей.
Чья-то наглая вихрастая голова сунулась в проём открытой двери и вопросила, вращая глазами: -Петрович, это что тут за перцы без очереди лезут? Может их важности немого поучить и уважению?
-Уйди Глинка, -устало отмахнулся начальник вокзала и он же, видимо, Петрович. -Тут товарищи из самой столицы прибыли понимаешь. Скажи там всем чтобы подождали и дверь закрой.
-Вижу, что из столицы, -согласился Глинка, прикипев взглядом к обтянутым кожей, с блестящими металлическим вставками, задним полушарием товарища Марго.
С грохотом закрылась дверь в кабинет начальника вокзала, но через неё всё равно донёсся разборчивый голос Глинки, объясняющий остальным сложившуюся диспозицию: -Такая фифа - чисто валькирия! Они там все в столице полуголыми ходят. А некоторые, слышал говорят, совсем голые – потому, что свобода теперь, понятно. Захочет какая девица сиськами потрясти – никто ей мешать не может. Такой новый закон вышел, тремя лунами клянусь! Ой что в столице делается! Но это ещё что, вот захочет какая старушенция свои обвисшие достоинства на свежем воздухе выгулять, вот тогда самое главное лунопредставление и начинается!
И то ли этот Глинка орал как на митинге, а может стенки здесь были тонкие, только все его разглагольствования были слышны отчётливо и ясно, будто он стоял рядом с нами, в той же комнате.
--Конец Петровичу, -продолжал разоряться местный бутозер. -Сейчас его эта столичная фифа расстреливать будет. А я ведь говорил, я ведь предупреждал!
-За что расстреливать? -спросил другой голос.
-Так за самоуправство, -охотно разъяснил Глинка. -Кто ему позволил должность начальника занимать? Никто! Вот и прислали из столицы бой-бабу, чтобы, значит сиськами перед лицом потрясла, а потом застрелила. Бабах и нет больше Петровича!
-Как это нет? Нельзя же так! У меня состав третий день стоит, угля ждёт. Вчера хотели на запасной путь перегнать, так еле отбился. На запасной путь встанешь – потом неделю не уедешь. А у меня сроки! Мне уголь нужен! Если Петровича расстрелять, то кто тогда уголь выписывать будет? Я тут для чего второй день в очереди сижу? Нет уж, пусть сначала Петрович мне уголь выпишет, а потом, хотите – стреляйте, хотите – вешайте или там сиськами трясите, мне уже всё равно будет! Сроки горят, угля нет, а с кого спрашивать будут – с меня горемычного. Поэтому сначала уголь мне выпишите, а потом что хотите, то и делайте.