-Если требовать от ответственных товарищей чтобы они вовремя и хорошо исполняли порученную им работу это наглость, тогда признаю: я - тот ещё наглец!
Он предлагает мне: -Налить?
Со значением отказываю: -В рабочее время не пью.
Сидящий рядом с начальником вокзала тип вскидывается: -А кто пьёт? Никто не пьёт! Разве это можно пить? Так, губы промочить, да запах понюхать. Война за революцию дело нервное. Если нервы не лечить, то они враз сгорят. Знаешь как натянутые канаты рвутся? Достаточно слабины в одной-единственный нити и бах! Толстенного каната как ни бывало.
-Наши канаты не порвутся, -заявляю я.
-Не стой, проходи. Хоть за стол с нами сядь, если не побрезгуешь… комиссар, -предлагает начальник.
Похоже он сложил два и два и получил результат поняв кто я такой. А может быть видел меня вчера, но мельком и только сейчас узнал.
Сажусь на подставленный стул. Говорю: -Товарищу с товарищами посидеть никогда не зазорно.
-Это правильно! -радуются мужики. -Вот это по-нашему!
Не глядя беру со стола бутерброд, кажется, с рыбой и какой-то зеленью. Поросячьи глазки суёт мне в руки стакан с обычной водой. Кусаю бутерброд, делаю глоток воды. Блин, ну и сколько перца в эту рыбину сыпанули? Еле-еле успел глаз сжать, чтобы не разразился слезой.
Внимательно наблюдавший за мной начальник вокзала укоризненно замечает: -Вот ты пришёл, наговорил гадостей, а зачем? Зачем было гадости говорить? Да, мы обедаем. Но человек так устроен, что есть постоянно хочет, а на голодный желудок все мысли только об одном: как бы сей желудок поскорее наполнить. Поверь, и я и мои люди крутятся сегодня с самого утра и оставаться нам здесь до позднего вечера. И так ещё много дней, пока не разберёмся с тем, что нам тут белоголовые оставили и что мятежники натворили. Так столь ли велика наша вина, если мы лишь собрались хорошо поесть в середине очень долгого рабочего дня?
Вспомнив как сам дрых чуть ли не до десяти часов, я смущаюсь, отвожу глаза, но потом вспоминаю наглый тон поросячьих глазок и отвечаю: -Распустил ты своих людей, совсем распустил!
-Этого что ли? Так он не мой. Он при вокзале вечный поверенный. Какая бы власть ни была, а хитрец тут как тут и всем полезен, всем удобен, поэтому не сменяем, да хряк?
-Я всей душой и всегда был сторонником революции и настоящей власти народа, -дрожащим голосом подтвердил поросячьи глазки.
Мне сделалось противно и я, отвернувшись, сказал: -Там ещё стулья, в приёмной, совсем поломаны. Не столько сидишь на них, сколько держишь, чтобы не развалились прямо под тобой.
-Не вопрос, -заверили меня. -Стулья поменяем. Благодарю за сигнал. Так что тебе, говоришь, от меня надо? Угля? И разрешения на выезд/возвращение? Сейчас выдам. Что-то ещё?
-Нет, ничего больше не надо, -сказал я.
-Если будет нужно, то в следующий раз проходи без очереди. Одно ведь дело делаем.
-Одно, -согласился я прежде, чем распрощаться с честной компании давая им возможность продолжить «мочить губы и нюхать запах» уже без моего сдерживающего присутствия.
Интересно, а не имей я мандата и не будь комиссаром, всё прошло бы также легко или эти бы ребята намяли бы бока наглецу, да и за дверь бы выбросили? Нет, вряд ли, хотя… И где только Николай нашёл таких людей? По рожам видно, каждый второй разбойник и спасибо если не душегуб. Неужели никого другого не нашлось чтобы поставить на столь ответственное место? Ну да то его дела, а мне надо привезти всё выгруженное, в преддверье лихого штурма, каменское добро.
Выбросив лишние мысли из головы, иду к поезду, где беру машиниста и вместе с ним следую на склад.
Там, по выданной начальником вокзала бумажке получаю уголь и оставив машиниста и кочегара загружать его уже к нам на борт ухожу бродить по улицам города намереваясь просто осмотреться. А то вчера было как-то совсем не до того, чтобы окружающими красотами любоваться.
Родная гавань несколько больше Каменска, хотя до столицы, понятное дело, не дотягивает. Однако то, что это город-порт и, одновременно, мощная крепость, воздвигнутая как раз против белоголовых островитян накладывает свой отпечаток. Вычурные дома, построенные богатыми торговцами, перемежаются длинными складами под товар, мелкими, на их фоне, торговыми лавками, сейчас закрытыми и заколоченными. Некоторые, напротив, разбомблены, вскрыты, вывернуты наизнанку и стоят открытые всем ветрам сверкая осколками выбитых стёкол и выломанных дверей. Учитывая, что их не починили и не привели в порядок, то подозрения о судьбе их хозяев отнюдь не самые радостные.