Один вечер в неделю Константин Иванович позволял себе отдохнуть от завода, от домашних забот, отвлечься от прозы и насладиться поэзией. За поэзией было забронировано время от 20 часов 00 минут по пятницам.
В субботу утром, за завтраком, он с добродушной покорностью слушал жалобы Натальи Владимировны:
— У меня опять начинается мигрень… Ваш носовой платок пахнет ужасно… Невыносимые духи, вульгарный запах…
— Невыносимо вульгарный запах, вульгарный запах… — напевал Константин Иванович, обдумывая по дороге на завод свой вчерашний разговор с Френсисом. — Да, все это скверно пахнет.
Френсис иногда обедал у технического директора, посещал концерты по его абонементу. Вполне возможно, ему приходилось выслушивать сетования Натальи Владимировны.
Студенецкий так живо представил себе голос и выражение лица, с которыми его жена могла бы жаловаться Френсису, что опомнился только, когда услышал резкие свистки и увидел бежавшего наперерез его машине регулировщика движения.
«Нет, — решил Константин Иванович, опустив в карман штрафную квитанцию, — с этим надо покончить…»
Незримые нити
На совещании по магнетрону в кабинете Жукова главный технолог завода Фогель предложил Мочалову: «Берите Веснина к себе в институт!»
Веснин не придал значения этой реплике. Мало ли что говорят в пылу спора. Важен был результат совещания — магнетронные работы получили официальное признание.
Иначе отнесся к восклицанию главного технолога Дымов. Он считал, что этим оскорблен весь коллектив заводской лаборатории. Дымова тревожила мысль, что Веснин после восклицания Фогеля, возможно, и в самом деле захочет покинуть завод.
Несколько дней спустя после совещания Дымов подошел к Веснину.
— Мочалов интересовался вами, Владимир Сергеевич, — начал Дымов, — мы с ним вчера говорили о вашей работе. Мне кажется, что в заводских условиях есть некоторые преимущества…
— Если бы я не работал на заводе, я вообще ничего бы не мог сделать! — горячо подхватил Веснин,
— Я рад, что мы в этом сходимся. — Дымов взял одну из негодных ламп с полки бессмертия, повертел ее в руках и снова положил в гнездо. — А все-таки вам следовало бы побывать в ГЭРИ. Надо посмотреть, как там работают, над чем думают… Если вы не возражаете, я позвоню Мочалову.
— Александр Васильевич говорил мне, что можно, что я могу…
— Он сам пригласил вас побывать в ГЭРИ? Так чего же вы не идете? Завтра же отправляйтесь.
От завода до Научно-исследовательского электрорадиофизического института — ГЭРИ, — которым руководил Мочалов, можно было пройти пешком через сосновую рощу. Веснин был впервые в этих местах год назад студентом, когда приезжал в Ленинград на практику. Тогда исследовательский институт еще только строился. Теперь главный корпус был освобожден от лесов. Рядом воздвигались новые здания. Слева от дороги желтел песчаный карьер, из которого брали песок для строительства.
В вестибюле у дежурного вахтера Веснин узнал, что Александр Васильевич в стеклодувной мастерской:
— В первом этаже по коридору, последняя комната направо.
Дверь этой комнаты была приоткрыта. Против двери, спиной к ней, перед столом, покрытым куском черного бархата, стоял Мочалов, Он был в рубашке с отложным воротником, рукава, засученные до локтей, обнажали крупные, полные руки, сильные и красивые.
Веснин не сразу сообразил, чем занимается Мочалов. Он держал в своих больших руках маленький детский лук, сделанный из стальной спицы от зонтика. Подобные луки Веснин мастерил сам, когда мальчишкой играл в индейцев. На лук была наложена стрела чуть побольше карандаша. Оттянув тетиву, Александр Васильевич пустил стрелу, которая, перелетев через стол, упала с тихим звоном.
Услыхав легкий скрип шагов, Мочалов обернулся. Его умные глаза смотрели весело и задорно. Он улыбался правым углом рта.
Лицо Веснина выражало столь сильное изумление, что Мочалов рассмеялся:
— Подойдите ближе, подойдите! Вы, вероятно, впервые видите, как делают тонкие кварцевые нити для электрометров. Я люблю пользоваться измерительными при борами, которые собираю и проверяю сам.
К краю стола была привинчена газовая горелка. Над ее латунным наконечником стоял, не колеблясь, острый конус бледного кислородо-водородного пламени. Мочалов прикрепил один конец кварцевой палочки к стреле, а другой к стойке против горелки так, что середина палочки стала разогреваться пламенем. Кварц покраснел, потом засветился ярко-белым накалом. Мочалов спустил тетиву. Стрела полетела, увлекая за собой и растягивая раскаленный кварц, превращая его в едва зримую нить, которая, все утончаясь, таяла, исчезала… Только легкое поблескивание бархата говорило о том, что сюда упало уже множество нитей, подобных сказочной пряже из лучей луны.