Сам Дымов поздравил Веснина:
— Кажется, новый сотрудник очень эрудирован. Свежая струя влилась в лабораторный бассейн.
На другой день, проходя во время обеденного перерыва по заводскому парку, Веснин увидел Ронина в обществе Кости Мухартова, Вани Чикарькова и еще нескольких таких же молодых рабочих. Все они слушали Ронина с выражением живого интереса. У Кости на щеках играли ямочки, Ванечка стоял, широко улыбаясь, Саня Соркин записывал слова Ронина в блокнот, еще один незнакомый Веснину парень, с мячом под мышкой, совершенно позабыв о своем желании поиграть в волейбол, слушал, вытянув шею и покручивая кудрявый чуб.
— …Энергия перебрасывается, как горячая картошина с ладони на ладонь, — говорил Ронин, поясняя свои слова жестом, красивым и выразительным. — Одна ладонь — самоиндукция, другая — конденсатор…
Ронин объяснял своим слушателям действие электрического колебательного контура. Это объяснение было так ново, оригинально, что и Веснин, хорошо знакомый с предметом, о котором шла речь, остановился заинтересованный.
— …Пионеры промышленной электротехники, и среди них такие великие изобретатели, как Яблочков и Лодыгин, имели далеко не полное знание о том, что такое электричество. Является ли теперь наше знание полным? Конечно, нет, — говорил Ронин. — Мы рисуем себе картины, насколько это для нас возможно, приближающиеся к действительности. Неважно, что картины не абсолютно правильны. Они должны быть ясными и живыми: данные наблюдений и опытов бесконечно исправляют и дополняют наши первоначальные представления… Электрические машины и аппараты — это гармоническое дополнение к природе…
Веснин был огорчен не меньше остальных, когда гудок, известивший об окончании обеда, прервал речь Ронина.
Меньше и реже, чем с другими, Ронин говорил с Муравейским. Иногда Веснину даже казалось, что Арнольд Исидорович сознательно избегает старшего инженера бригады. Но в первые дни пребывания Ронина в лаборатории Муравейский был доволен, как он говорил, «случайным приобретением» Веснина. Благодаря Ронину популярность бригады промышленной электроники значительно возросла. К Муравейскому чаще стали обращаться с просьбами:
«Нельзя ли будет эту работу проконсультировать в вашей бригаде?»
«Я полагаю, — отвечал в таких случаях Михаил Григорьевич, — что товарищ Ронин не откажется взять это на себя».
И Ронин никогда не отказывался. Не задумываясь, он мог дать точную справку по самым различным и общим и узкоспециальным вопросам.
Первый неприятный разговор по поводу своего сотрудника Веснину пришлось иметь с табельщицей. По ее точным данным получалось, что Ронин из шести рабочих дней пропускает четыре, а в остальные два является на работу с опозданием не менее чем на два — три часа.
— Но этого не может быть. Мы ведь ежедневно встречаемся с ним на работе, и часто он приходит раньше уборщицы. Тетя Поля может это подтвердить.
— Сама знаю, что приходит, — отвечала табельщица, — его ни с кем не спутаешь, да ведь надо же перевешивать номерок! То он совсем забудет, то прибежит в обед, а то и вовсе возьмет чужой. Мы уж и сами с тетей Полей думали, как с ним быть. Ежели ему не обидно, то мы повесим на его табельный номер ленту или пуговку какую яркую… В старое время, при Разоренове, неграмотные работницы этак свои номерки отмечали.
— Я с ним поговорю, — обещал Веснин.
— А то, знаете, я ведь сведения обязана подавать. Ему не то что выговор, а уж прямо увольнение было бы…
В тот же день к Веснину прибежала Наташа:
— Где Труба Гюль Муллы?
Веснин не знал, что практикантки дали Арнольду Исидоровичу такое прозвище, но сразу догадался, о ком речь. Уж очень это необычное сочетание экзотических слов пристало к внешности и к голосу Ронина.
— Вот, извольте полюбоваться! — сказала Наташа. Она положила на стол Веснина несколько вариантов анодного блока магнетрона, нацарапанных плохо отточенным карандашом на обложке ее лабораторного дневника.
— Да, у Арнольда Исидоровича, — вздохнул Веснин, — кажется, действительно есть привычка работать на чужих столах…
— Если бы речь шла только об особенностях характера Ронина, я уж как-нибудь отважилась бы поговорить с ним без помощи третьих лиц. Но тут дело посерьезнее. Сами посудите, можно ли бросать записи, касающиеся оборонного изобретения, где попало и болтать об этом изобретении с кем придется! Отец, когда приезжал сюда из Москвы, просматривал мою работу… Ну и наткнулся на эту злополучную обложку.