Когда он вечером рассказал Рогову о неудаче своего ходатайства, тот в ответ рассмеялся:
— Все к лучшему! Ты часто жаловался, что тебе мешает работать тишина. Неизвестно, удалось бы тебе попасть в новом доме в квартиру, где у соседей был бы такой же звучный аккордеон, как у Дульцина с Матушкиным. Нет-нет, Володя, — продолжал Рогов уже совершенно серьезно, — все прекрасно улаживается. Матушкин, оказывается, сегодня уезжает в командировку надолго, и я договорился с ними, что переселюсь к Дульцину. А затем… — Рогов замялся, — возможно, я еще до конца года выеду отсюда… В общем, все не важно, — перебил он сам себя. — Наша комната сейчас в твоем полном распоряжении.
— Григорий… — с чувством начал Веснин.
— Владимир… — тем же торжественным тоном произнес Рогов, и оба начали мериться силами.
Рогов споткнулся и упал прямо в кресло.
— Уфф, — сказал он, — шикарная вещь! Веснин взглянул на часы и побежал на вокзал.
Сын
Уже на вокзале, едва увидев свою мать, Веснин понял, что не одно только желание повидаться с ним побудило ее приехать в Ленинград.
«Хорошо, что мне удалось записать ее к Петрову, — думал он, глядя на ее пожелтевшее лицо. — Петров — ученый с мировым именем, врач, делающий чудеса».
Лариса Евгеньевна знала, что болезнь ее неизлечима. Когда она решила наконец обратиться к врачам, оказалось, что все безнадежно запущено. Ей довелось испытать несколько мучительных приступов, во время которых человек забывает об окружающем и ощущает только свою боль. Киевские врачи не отваживались на операцию, и Лариса Евгеньевна приехала посоветоваться о возможности такой операции с профессором Петровым. Отчеты о его хирургической деятельности она встречала в «Медицинской газете», которую продолжала просматривать и после смерти мужа. Она знала, что Петров не избегал возможности риска.
Веснин помнил свою мать совсем молодой, какой она была в те времена, когда вместе со своими детьми гуляла на Владимирской горке над Днепром, какой она была под Новый год, когда, засучив рукава, делала праздничный пирог… Веснин ожидал, что встретит мать такой, какой она была больше года назад, в день его отъезда из Киева. Но теперь во всем ее облике — в манере говорить, улыбаться — появилось нечто новое, незнакомое, чуждое и немного жалкое. Она стала как будто меньше ростом, стала торопливее в движениях.
На лестницу поднимались очень медленно. Мать была благодарна сыну за то, что он подолгу стоит на каждой площадке лестницы. Он объяснял эти остановки весом чемодана.
— Там лежит для тебя подарок, на нем груз почти полуторавековой давности, — пошутила Лариса Евгеньевна. — Понятно, тащить тяжело.
Увы, чемодан, подарки — все это были темы, за которые и мать и сын цеплялись, чтобы искусственно поддержать разговор. Долгая разлука воздвигла между ними незримую грань, и сквозь нее, казалось, уже никогда не проникнет та близость, при которой взаимопонимание достигается и без помощи слов.
Когда был распакован чемодан, мать достала свой подарок. Это был маленький томик в кожаном переплете. На пожелтевшем титульном листе значилось:
ТРАКТАТ АКУСТИКИЭРНСТА ФЛОРЕНСА ФРИДРИХА ХЛАДНОГО
Члена-корреспондента Императорской Академии наук
в С.-Петербурге
Переведено с чешского на французский язык автором, а с французского на российский язык переведено и под личным присмотром и с поправками автора книга сия издана в 1809 году в городе С.-Петербурге.
— Из твоих писем мы с сестрами поняли, что ты занимаешься волнами и колебаниями, — сказала мать. — и мы обрадовались, когда неожиданно наткнулись в букинистической лавке на эту старинную «Акустику».
— Да, акустика — это колебания, — улыбнулся Веснин, — но какие колебания? Этот трактат написан, когда еще не была известна взаимная связь между электричеством и магнетизмом, почти за сто лет до того, как в науку вошло слово «электрон»… Но все же это, должно быть, очень интересно! — спохватился он.
Подержав еще немного в руках эту книгу с неровно обрезанными листами, Веснин положил сочинение Хладного на подлокотник царского кресла, а затем усадил в это же кресло свою мать. Присев на краешек чемодана, он смотрел на неузнаваемо похудевшие руки с прозрачной, тонкой, сухой кожей. Обручальное кольцо, которое в прошлые годы так туго охватывало безымянный палец, теперь едва держалось на указательном. И у матери появилась привычка часто поправлять это, будто с чужой руки, кольцо. Веснина охватило ощущение вины перед матерью. Перехватив его взгляд, она улыбнулась, и эта печальная улыбка была тоже незнакома ему. Веснин спрятал лицо в ладонях матери, как это делал в детстве: