— Я мог бы летом приехать в Киев, но я отказался от отпуска. Хотелось построить магнетрон…
— Твой отец поступил бы так же, — отозвалась мать. Они вспомнили, как в тяжелый голодный год, один из годов гражданской войны, вся семья собиралась зимними вечерами у маленькой железной печурки — такую тогда называли буржуйка. Приходил, бывало, и Толька Сидоренко со своим отцом, и до поздней ночи велись нескончаемые споры по самым далеким от обыденной жизни вопросам.
Лариса Евгеньевна думала о том, что уже не вернется для нее то счастливое, незабвенное время, когда ей не было в тягость раздувать сырые щепки в буржуйке, мыть полы ледяной водой и бежать пешком на другой конец города в школу. Из школы она прибегала домой, пекла картофельные оладьи, кормила ужином любимого мужа, чинила одежду своих дорогих детей. И долго после того, как дети уснут, они с мужем при свете коптилки обсуждали письма, полученные от вышедших из его госпиталя солдат, газеты, прибывшие из Москвы.
— Володя, — сказала Лариса Евгеньевна, — в своих посланиях к нам в Киев ты часто склонял слово «магнетрон». Прости мне мое невежество…
Веснин вскочил, забегал по комнате и разразился ливнем новых для матери и не совсем понятных ей слов.
Не вникая в смысл его речи, мать поняла нечто значительно большее. Ей стало ясно: во всех горестях, которые ее сыну предстоят на жизненном пути, он будет утешен. У него есть любимое дело.
«Она изменилась неузнаваемо», — думал Веснин. И он снова повторял себе, что она записана к Петрову, что Петров хирург с мировым именем, что Петров делает чудеса.
«Стоило только произнести слово «магнетрон», и, забыв обо всем на свете, он начал воспевать этот прибор», — продолжала свои размышления мать.
— Магнетрон, — говорил между тем Веснин, — называют часто лампой, хотя он совсем не дает видимого света. Но в этом названии есть смысл. Магнетрон — это своеобразный светильник. Он дает волны, которые свободно проходят через дым, туман. Теперь предстоит только собрать эти сантиметровые волны в луч…
Мысли матери были далеки от этого луча, который должен был быть всевидящим, от лампы, которую строил ее сын.
Лариса Евгеньевна надеялась, что, добившись согласия Петрова на операцию, она если снова не встанет на ноги, то хоть, по крайней мере, сможет лежать до ожидаемой кончины в клинике, не связывая своей болезнью детей.
Ей хотелось пойти к Петрову одной, без сына. Но она не придумала еще, как деликатнее высказать это свое желание. Она смотрела на соцветия флоксов, на лепестки фиалковой лилии, которые Веснин держал у себя на столе под стеклом, и ей казалось, что все годы его ученья она была недостаточно внимательна к нему.
«Я слишком много времени отдавала школе. Они выросли без меня, мои милые дети…»
Однажды зимней ночью Лариса Евгеньевна вспомнила, что дверь школьной оранжерейки прикрывается недостаточно плотно. Уходя, она забыла предупредить сторожа о том, что надо повесить одеяло на дверь. Она вскочила с кровати, оделась и побежала ночью в школу. Муж в это время дежурил у себя в палате. Это было в гражданскую войну, во время одной из перемен властей в городе. Володе было тогда шесть лет. Когда Лариса Евгеньевна вернулась, все трое ребят стояли босые в одних рубашонках в передней у входной двери и горько плакали. Оказывается, Володя ночью проснулся, позвал мать и, не услыхав ответа, отправился к ее кровати. Увидев, что матери нет, он закричал и разбудил сестер… К счастью, никто из детей тогда не простудился.
— Чему ты смеешься? — удивился Веснин, оборвав свой рассказ о «нашем магнетроне, самом мощном в мире на сегодняшний день». — Что тебя так насмешило?
— Ты удивительно похож на своего деда, штаб-лекаря Веснина. Когда мы с твоим папой после венчания приехали из церкви, дед еще в передней встретил нас рассказом об одном редком медицинском случае у себя в госпитале, а в продолжение обеда угощал рассказами о еще более интересных случаях из области гнойной хирургии.
Веснин рассмеялся, и они смеялись теперь вместе, как смеются очень близкие люди, любящие и понимающие друг друга.
Импульсы и паузы