Веснина удивляло многословие шеф-монтера, а также его белая накрахмаленная манишка и галстук бабочкой.
— Не успел переодеться, — опять вздохнул Мухартов, опускаясь на скамью. — Выпил бокал шампанского — и в путь… Супруга моя, Анна Кузьминична, на меня в большой обиде: «Такое, говорит, событие не каждый день случается…» Но молодые меня отлично поняли… Да-а, ночевала тучка золотая, — старик высморкался, — утром в путь она пустилась рано…
Веснин достал из чемодана книгу Хладного Трактат акустики, перелистал несколько пожелтевших, пахнущих мышами и сыростью страниц и задумался. Он вспомнил, как высокомерно осудил перед матерью этот ее подарок.
«Акустика — это колебания, — изрекал он тогда. — Да, но какие колебания? Хладный писал свой трактат, когда еще не была известна взаимная связь между электричеством и магнетизмом, почти за сто лет до того, как в науку вошло слово «электрон».
Дверь купе поехала в сторону, и зазвучал веселый голос Муравейского:
— Вам сюда, барышня! Уверяю вас, вам сюда. Я лучше проводника разбираюсь в билетах. Как только я увидел вас на перроне, я сразу понял, что вам сюда. Иначе, скажите, с какой стати я нес бы ваш чемодан?
— Ах, что вы! Нет нет, здесь все места уже заняты…
Веснин закрыл книгу и посмотрел вниз.
Муравейский стоял в коридоре у раскрытой двери купе таким образом, что заслонял чемоданом, который держал в руках, весь проход.
Рядом с Муравейским стояла дама в шелковом дождевом плаще василькового цвета.
Веснин разглядел только капюшон и кончики резиновых бот.
— Заходите же, прошу вас! Будьте как дома, — говорил Муравейский. — Я уже заказал чай. А вопрос о плацкарте мы утрясем, увяжем, согласуем, поставим ребром, провернем и вырешим. Пусть вас это не тревожит.
Веснин спрыгнул со своей полки и стал поддакивать Муравейскому, так же смело утверждая, что плацкарта — это действительно сущий пустяк.
Муравейский поставил чемодан на багажную полку, усадил даму на скамью, стал на одно колено, вынул из кармана шелковый носовой платок и обтер даме ботики. Гостья сопротивлялась с милым кокетством.
Звали гостью Рита Горностаева.
Ехала она на станцию Медь догонять разъездную труппу областного драматического театра, в котором, по ее словам, играла главные роли, хотя режиссер, как она успела сразу сообщить, ужасно отсталый человек, абсолютно не способный понять особенности системы Станиславского.
На этом автобиография Риты Горностаевой оборвалась.
Она заметила круглые плоские, в белых металлических ободках, старинные перламутровые пуговицы на жилете Мухартова.
Пуговицы, оказывается, были страстью ее жизни. Дома у нее имелась коллекция из тысячи восьмидесяти семи штук. С собою же в дорожном портфельчике она всегда возила некоторые избранные экземпляры, как она утверждала, «на счастье».
Муравейский включил настольную лампу, и Веснин увидел чистенькое молоденькое личико, светлые глазки и загнутые, сильно подведенные ресницы.
Молодые инженеры, а также шеф-монтер, который расчесал и подкрутил свои пышные усы, слушали сообщение о коллекции с живым интересом. Ободренная общим вниманием, юная коллекционерка решилась открыть портфель.
— Я не знаток, не ценитель, не смею себя считать экспертом, — произнес Муравейский, взглянув на экспонаты, — но меня, как диллетанта, интересует, почему среди остальных столь примечательных объектов оказалась вот эта, такая обычная на первый взгляд, штампованная форменная пуговица с крылышками и пропеллером.
— С этой пуговицей, — сказала Рита, — связано одно весьма примечательное событие. Этой весной я возвращалась из гастрольной поездки с юга. В том же вагоне ехал в Москву один летчик. Поздно вечером на маленьком полустанке он вышел из вагона, чтобы, как он сказал, набрать мне фиалок. Он объяснил, что есть специалисты, которые ночью собирают цветы по запаху, и что он как раз такой специалист. Он вынул из кармана эту форменную пуговицу и положил ее на свой чемодан в залог того, что сейчас же вернется. И, представьте, не вернулся! Перед тем как выйти за фиалками, он произнес несколько тостов за процветание советской авиации, за расцвет русского драматического искусства и так далее. Никто из пассажиров не отказывался поднять с ним вместе бокал. Но когда летчик пропал, никто не счел нужным позаботиться о его вещах. Пришлось мне, вместе с проводником, сдать их в камеру забытых вещей. Там меня заставили три раза расписаться и на трех копиях акта указать свой постоянный адрес. Я чуть было не опоздала на поезд, но все же в планшетку летчика успела положить букетик фиалок, купленный тут же, на вокзале. Я это сделала в воспоминание о тех фиалках, которые он так хотел собрать для меня.