Рита вздохнула. Слушатели смотрели на нее сочувственно, а Муравейский вздохнул вместе с ней.
— С тех пор и по сей день, — продолжала Рита, — мы с этим летчиком не встречались.
— Забыть вас мог бы только человек, совершенно лишенный чувства прекрасного! — изрек Муравейский.
— Я вовсе не говорила, что меня кто-то забыл! — возмутилась Рита. — Он пишет мне, что с момента разлуки занят решением задачи о встрече. И если нам ничто не помешает, мы увидимся с ним этой весной на берегу Черного моря.
— Позвольте! — вдруг спохватился Веснин. — Зачем же летчик оставлял в залог своего возвращения пуговицу, когда в вагоне были все его вещи?
— Ох, только математики могут быть такими рассудительными! — вздохнула Рита. — Вы математик, да? Никогда не видела живого математика.
Все рассмеялись, за исключением гражданина, лежавшего на верхней полке, который только еще громче всхрапнул.
— Что касается математики, я считаю ее слишком абстрактной наукой, — сказал Муравейский. — Давайте лучше поговорим о чем-нибудь более земном. Если бы вы, товарищ Рита, рискнули показать мне свою левую ладонь, то я предсказал бы вам ваше будущее с такой точностью, как этого не смог бы сделать ни математик, сидящий визави, ни какой-нибудь другой человек, занимающийся интегральным исчислением.
Он взял своей мощной дланью маленькую руку Риты, взглянул на ее ладонь и запел:
Веснин извинился и вышел в коридор. Если бы он остался в купе, то, возможно, узнал бы много интересного и без помощи хиромантии, астрологии или любой другой оккультной науки, в тайны которых в данный момент Муравейский посвящал юную представительницу сценического искусства. Продолжив беседу с Ритой, Веснин мог бы узнать, что молодого человека, искавшего ночью фиалки в степи, зовут Анатолий Сидоренко, что живет он теперь в Детском Селе, под Ленинградом… Вернувшись из командировки, Веснин непременно разыскал бы друга своего детства. И тут выяснилось бы, что Сидоренко работает летчиком-испытателем на Детскосельской ионосферной станции. Это об его упрямстве говорил Веснину сотрудник Горбачева Геннадий Угаров, это голос Сидоренко слышал Веснин в громкоговорителе на опытном поле ионосферной станции, присутствуя на испытании прибора я свой,
«Включаю радиус, — говорил Сидоренко, — включаю радиус…»
Но Веснин ушел из купе в коридор. Его мысли занимал трактат Хладного, а не приключение на полустанке.
«Трактат акустики»
В коридоре Веснин подошел к окну, но уже ничего не увидел, кроме отражения своего лица в темном стекле. Откинув от стенки складной стул, он сел и углубился в трактат Хладного. С жадным любопытством принялся он читать описание того, что делал Хладный — этот человек с таким чудовищно длинным именем: Эрнест Флоренс Фридрих, считавший, что слишком поздно занялся наукой — в девятнадцать лет… Хладный сделал следующие наблюдения:
.. Между прочим, я заметил, что каждая не очень малая стеклянная или металлическая пластинка издает разнообразные тоны, если я касаюсь ее и ударяю ее в различных местах, и я желал узнать причину этого еще никем не исследованного различия тонов.
Мысль Веснина была направлена на магнетронный генератор. И все, что он видел, слышал, читал, каким-то глубинным течением задевало центральную, основную идею, владеющую им, и, на мгновенье коснувшись, обновляло ее рядом новых, неожиданных ассоциаций. Читая Хладного, он думал:
«Любая реальная конструкция может совершать колебания самых различных частот. Математический маятник, который имеет одну-единственную частоту собственных колебаний, — это не более как абстракция, созданная для удобства расчета. Такой же абстракцией является и электрический колебательный контур, состоящий из одной емкости и одной самоиндукции, который якобы также имеет одну-единственную частоту собственных колебаний. Всякая же материальная система имеет целый спектр собственных колебаний. Все дело в том, как выделить из этого спектра основную, наиболее интересующую нас частоту колебаний и подавить все остальные частоты, которые являются паразитными. Маятник для часов можно сконструировать так, что его основная частота будет находиться очень далеко от паразитных. Этот физический маятник очень близок к своему математическому идеалу. Так же далеко отстоят паразитные колебания от основной частоты и в электрическом контуре, составленном из одной катушки и одного конденсатора, когда их размеры малы по сравнению с длиной электромагнитной волны. Но все запутывается и усложняется, когда переходим к колебательным системам, составленным из большого числа звеньев. Это справедливо и для электротехники и для акустики».