Веснин знал, что Муравейский не курит. Но прежде чем он успел что-либо сказать, Михаил Григорьевич с легким вздохом произнес:
— По сей день храню я на память об этом событии ту самую недокуренную папиросу. Но с тех пор я дал себе зарок не курить.
Даже Илья Федорович, дотоле молчавший, тут издал некое восклицание, означавшее в данный момент у него, по-видимому, наивысшую степень удивления. К счастью, это высказывание почтенного шеф-монтера не было расслышано дамой. Она была всецело во власти магических чар искусства.
— Вы и теперь работаете в Московском ордена Ленина Художественном академическом театре имени Горького?
— Это тема не для дорожного разговора, — ответствовал Муравейский. — Но я надеюсь, что мы с вами видимся не последний раз в жизни. И когда-нибудь, в соответствующей обстановке, я охотно побеседую с вами о всех перипетиях своей судьбы. Конечно, если у вас найдется для этого время и будет желание меня выслушать…
Поезд остановился на станции рано утром. Было еще почти совсем темно. Веснин и Мухартов вынесли ящики с колбами на платформу, а Муравейский, сообщив им на ходу, что сейчас вернется, пробежал мимо своих товарищей с Ритиным чемоданом в руке и ее голубым плащом под мышкой.
— Поглядите, Владимир Сергеевич, — сказал Мухартов, — вокзал-то какой красивый! И платформа крытая и камера для хранения багажа. А ведь два года назад здесь сходили с поезда прямо на насыпь…
Вдоль вагонов быстро шел молодой паренек в нагольном тулупе и в кожаном лётном шлеме.
— Есть пассажиры на завод? — спросил он, подойдя к вагону номер семь.
— Так точно! — отозвался Мухартов.
Паренек оказался шофером заводской машины, высланной навстречу представителям ленинградского завода.
Мухартов поднял ящик с колбой, Веснин взял второй ящик, шофер понес третий. Шли медленно, осторожно, боясь поскользнуться на молодом, еще не схваченном морозом снегу.
Перед вокзалом стояли маленькие мохнатые лошаденки, впряженные в сани. Полозья саней казались поставленными на шины — так густо прилипла к ним осенняя грязь. Под стать лошадкам был крохотный «газик» с брезентовым верхом.
— Здорово встряхивает? — спросил шофера Мухартов.
— Есть такое дело, — отвечал тот. — Сейчас дорогу очень развезло. Зима придет — всюду мосты поставит. А с весны начнутся дорожные работы. Приедете через год — не узнаете. Но на сегодняшний день, надо прямо сказать, у кого жир лишний есть, так пока к заводу едем — спустим!
— Придется, Владимир Сергеевич, ящики разломать и колбы на руках держать… И ехать надо потише, мы не торопимся, — добавил Мухартов, обращаясь к шоферу.
— А третью колбу куда поставим? — спросил словоохотливый шофер.
Веснину стало неловко, словно это он, а не Муравейский, заставляет всех ждать.
— Вот раскурю трубочку, и решим, куда ставить, — спокойно ответил шоферу Илья Федорович.
Когда трубочка была выкурена, прочищена и спрятана в карман, из-за угла выскочил наконец запыхавшийся Муравейский:
— Прошу прощения, товарищи, но не мог же я бросить даму, не дотащив ее чемодана до извозчика!
Он влез в машину, поставил, колбу себе на колени и крикнул шоферу:
— Трогай, да полегче на поворотах! Колбы — вещь деликатная.
Веснин и Мухартов поместились на заднем сиденье, Муравейский сел рядом с водителем. Машину сильно качало и встряхивало. Веснин и Мухартов держали колбы катодами вверх, прижав баллоны к коленям. Ртуть плескалась внутри стеклянных баллонов с угрожающим шорохом и треском. От трения ртути стекло внутри баллонов электризовалось. Голубые вспышки возникали в безвоздушном пространстве, мертвящий мерцающий свет на миг озарял машину. Свет этих мгновенных вспышек выхватывал из темноты то обвисшие за ночь усы Мухартова, то его руки с толстыми венами. Глаза шеф-монтера были закрыты, и Веснину казалось, что старик дремлет.