Было очень тихо. Мухартов, тоненько присапывая носом, дремал. Его большие руки с узловатыми жилами лежали на сером с красной искрой штучном жилете.
Широкую грудь Ильи Федоровича пересекала массивная цепь из сплава, известного в годы до первой мировой войны под названием «американского золота». Справа цепь ныряла в кармашек жилета, в котором покоились большие старомодные часы в форме луковицы. Часы эти заводились маленьким ключиком, который висел на цепочке с левой стороны жилета. Веснин сейчас впервые заметил, что к часовой цепочке прикреплено также еще и колечко с тремя брелоками: плоский якорь — символ Надежды, крестик — Вера и маленькое выточенное из искристого камня, слюдяной обманки, сердечко — Любовь…
Веснин снова взялся за карандаш.
«.. Кольца связи между отдельными резонаторами магнетрона, — писал он, — можно выполнить в виде проволочных перемычек…
Разные системы колец будут по-разному разделять частоты колебаний…»
Послышалось шипенье, клокотанье, и большие стенные часы в углу комнаты пробили одиннадцать. В размышления Веснина о магнетронных кольцах связи вошло теперь и впечатление от звона, каким часы отсчитывали время: стальной пруток в часах издает густой колокольный звон, когда по нему ударяет молоточек. Звон так низок потому, что пруток закреплен только с одного конца. А если бы связать пруток «башенного боя» в нескольких точках, собственная частота колебаний резко возросла бы. Связанный пруток звенел бы тоненько, тоненько…
Веснин взглянул на свои ручные часы.
«Почему это запаздывает Муравейский? — встревожился он. — Может, пойти самому на подстанцию, проверить разъединители на высоковольтных линиях?»
В этот момент Мухартов зевнул, постучал ребром ладони по своим тщательно уложенным в сеточку усам и сладко потянулся.
— Илья Федорович, я пойду на завод — разъединители проверить.
— Да что вы, Владимир Сергеевич! Расчету нет так себя мучить. Михаил Григорьевич сказал, что сам вечером проверит. Он ведь у нас за старшего. Может, он уже и был там. Расчету нет в темноте, по грязи брести на завод. Пропуск придется нам снова заказывать. Людей, значит, ночью беспокоить… Да они же над нами еще и посмеются, — добавил Мухартов, видя, что Веснин все еще стоит в нерешительности. — «Тоже, скажут, представители, не могут между собой договориться. Главный приходит: спрашивает, пробует. Потом помощники прибегают и опять спрашивают и пробуют». Несолидно получается.
Веснин снова развернул свою тетрадку с записями. Но он уже не мог больше сосредоточиться. Он сложил свои листки, разделся и лег спать.
Уже сквозь сон он слышал шаги Муравейского, грохот передвигаемых стульев и ворчливое замечание:
— Фу-у!.. Пахнет мыслящим телом.
Потомок знатного, но опустившегося и впавшего в бедность рода
— Вольдемар, вы не спите? — поворочавшись на своей постели, тихо спросил Муравейский. — Знаете ли вы, что, впервые встретившись друг с другом, Станиславский и Немирович-Данченко проговорили без перерыва тридцать четыре часа? Мой разговор с Ритой, по независящим обстоятельствам, был значительно короче: не нашлось подходящей обстановки. Для всей труппы в гостинице было забронировано всего два номера: один — для мужского состава и реквизита, другой — для женского и музыкальных инструментов.
Веснин рассмеялся:
— Бедный летчик!
— Нет, Володя, скажем откровенно — летчику в данном случае просто чертовски повезло. Мы вышли на лестничную площадку, — продолжал Михаил Григорьевич, — Там прекрасный воздух, — уверяла меня синьорита Горностаева, — входная дверь не затворяется всю ночь и, кроме того, чудесный вид на город из слухового окна, там же, как она меня обнадежила, можно будет увидеть двух ее самых лучших подруг с их товарищами. Все они талантливые артисты, и я смогу прослушать, — говорила она, — в их исполнении стихи современных поэтов. «Увы, — возразил я ей, — сожалею, но я потомок хотя и опустившегося и впавшего в бедность, однако все же знатного рода. Мой отец — банкир, а мать — столбовая дворянка. Понятно, что от такого союза могло родиться только чудовище. И это чудовище — я, я, который не привык беседовать на лестничных площадках».
— Неужели так прямо и сказали?
— Пардон, как говорят французы, но ведь я вам с того и начал, что назвал себя чудовищем. Представьте себе моих родителей: папаша, который, едва запахло революцией, успел перевести все свои капиталы в Швейцарию и сам умчался туда же вслед за своими денежками. Мамаша — Елизавета Робертовна, у которой еще оставалось довольно брильянтов, решила не дать супругу там, в Швейцарии, вести «холостую жизнь». Она ринулась было со своим единственным сыном Мишелем, то есть со мною, следом за отцом семейства. Но, увы! Революция была уже в полном разгаре. Нам пришлось совершить мучительное путешествие в теплушке из Москвы до Харькова, затем из Харькова в Бердянск, из Бердянска в Керчь. Здесь maman решила сделать передышку. И капкан захлопнулся — мы застряли в Керчи.