Немецкие и японские магнетроны, построенные в период Отечественной войны на основании просочившихся из Советского Союза сведений, показывают, как неправильно может быть воплощена даже самая лучшая идея.
Понятно волнение Веснина, с каким он стал приводить в порядок свой проект. Это уже были не те отвлеченные диски и подковки, которые он так смело набрасывал в своем блокноте по пути из Севастополя в Ленинград. Он ведь тогда ровно ничего не знал о проблеме генерирования сантиметровых волн, а потому и не боялся рисовать все, что приходило на ум.
Теперь он много раз проверял себя, исчертил много бумаги, прежде чем отважился наконец вычертить начисто общий вид своей новой конструкции.
Чертеж был готов уже во вторник с утра.
Но Веснин помнил, как отнесся Мочалов тогда в Тресте слабых токов к внешнему виду его листка с неряшливо набросанной схемой. Поэтому он потратил еще полтора дня на то, чтобы переписать набело все свои расчеты и вычертить по всем правилам основные узлы прибора. Последнюю работу чертежница сделала бы, вероятно, быстрее и лучше. Но Веснин подумал об этом, когда уже почти все было готово.
Мочаловы
За окном было черным-черно, когда Веснин свернул все свои чертежи и расчеты в трубку, принял душ и сел бриться.
Одевшись и не теряя времени на то, чтобы пообедать, он поехал к Мочалову.
Стоял холодный осенний вечер. Воздух был насыщен не то густым туманом, не то мелким дождем. Это была столько раз описанная ленинградская погода с пронизывающей до костей сыростью и мглой, которую обычно называют угнетающей, удручающей, наводящей тоску… Газосветные ртутные и неоновые трубки на рекламах кино и магазинов расплывались в радужные мерцающие пятна. Молочные шары фонарей на мостах через Неву были окружены лучистыми ореолами.
Глядя на улицы с площадки трамвая, Веснин думал:
«Как прекрасен Ленинград в такие серебристо-серые вечера!»
Он сошел на остановке у ростральных колонн. Сколько раз он их видел и не уставал любоваться и резными носами кораблей — рострами, от которых колонны получили свое название, и аллегорическими фигурами морских божеств, окружающих подножие колонн!
Веснин свернул на Университетскую набережную. Третий раз в жизни проходит он этой дорогой к академическому дому. Как знакомы, как близки стали ему и гранитные глыбы, обхватившие берега Невы, и серые ступени, спускающиеся к самой воде! А вот и два загадочных льва с человеческими лицами, с высокими уборами на гордо поднятых головах.
Веснин подошел вплотную к одному из этих монументов и еще раз прочел стершуюся, едва различимую надпись на пьедестале:
СФИНКС
ИЗ ДРЕВНИХ ФИВ В ЕГИПТЕ
перевезен во град святого Петра в 1832 году
«Столетие, которое эти полулюди-полульвы провели на берегах Невы, — думал Веснин, — равно лишь одному мгновенью по сравнению со всей их историей, которая своими корнями уходит в глубь тысячелетий. Еще мифический царь Эдип вынужден был разгадывать загадки Сфинкса. Легенда о сфинксах существовала за тысячелетия до возникновения мифа о царе Эдипе».
Глядя на это равнодушное лицо, на полную величия и царственного покоя позу льва, Веснин старался угадать мысль мастера, который несколько тысячелетий назад дал этому камню такую долгую жизнь. Знал ли тот голый египтянин (ведь в те времена даже чиновники фараона ходили лишь в коротких кожаных передниках), ведомо ли было тому мастеру, что он работает на тысячелетия? Или это был его каждодневный обычный труд, работа, случайно уцелевшая для потомства и далеко не лучшая?
Давно засосали пески древний город Египта — Фивы, а сфинксы живут. Обнаруженные случайно, эти изваяния были привезены с берегов Нила на берега Невы.
«Во времена Древнего Египта, — думал Веснин, — здесь, на этих суровых берегах, вероятно, могли быть лишь стоянки неолитического человека… Наша работа, наш труд, — продолжал свои рассуждения Веснин, — вот что может остаться после нас… Надо еще больше трудиться, работать еще интенсивнее… Мы стремимся к счастью для всех. А этого можно достичь лишь трудом — упорным, напряженным трудом».
Он подошел к университетскому дому и по привычке взглянул на окна квартиры Мочалова. Они были ярко освещены, но, против обыкновения, не зашторены.
«Значит, дома!» — обрадовался Веснин и с легким сердцем вошел в подъезд.