Костя был невысок ростом, носил коротенькие с тщательно наведенным глянцем сапожки; в них он заправлял брюки так, чтобы они свободно ниспадали на голенища наподобие шаровар.
Волосы он подстригал сзади боксом, а спереди челочкой, которая закрывала лоб до половины. Козырек на его кепке был укорочен до предела, и на маковке пришита пуговка.
Все это, вместе с ямочками на щеках, очень нравилось некоторым заводским девушкам. Но на девушек Костя пока еще не обращал внимания. Он отдавал все свое свободное время занятиям в аэроклубе, куда он вначале ходил только в качестве болельщика. Два месяца назад ему исполнилось восемнадцать лет, и он был принят учлетом.
Веснин направился к двери.
Костя забежал вперед, постоял у последней колонны, потом, тряхнув своей соломенного цвета челочкой, подошел к Веснину:
— Владимир Сергеевич, у меня к вам просьба. Вот! — Он подал Веснину заполненную анкету для вступающих в комсомол. — Если считаете достойным, прошу вашей рекомендации.
Отец Кости — Илья Федорович Мухартов был старый потомственный питерский рабочий. Уже много лет он работал на электровакуумном заводе в должности шеф-монтера. Он руководил монтажем, наладкой и пуском в эксплуатацию продукции своего завода. Мухартов-старший был в постоянных разъездах, и Веснину до сих пор не довелось с ним познакомиться.
Сестра Кости — Любаша Мухартова работала монтажницей в цехе радиоламп. Ее Веснин знал давно. Впервые он зашел в цех год назад, когда был еще практикантом. Из всех девушек, сидящих за монтажным столом, Веснин заметил тогда прежде всего Любашу. Она сидела первой от края и первая сказала, когда он вошел: «Здравствуйте».
Позже Веснин не раз удивлялся легкости, с какой Любаша овладевала всё новыми, всё более сложными операциями на линейке. Руки ее всегда двигались без напряжения, ловко, ритмично. Она работала весело и красиво.
Костя и Любаша были очень похожи друг на друга. Те же серые глаза, круглые брови, золотистые ресницы, ямочки на щеках… Но это сходство было только внешним. В характере Кости было еще много детского, ребячливого. Любаша, хотя была всего двумя годами старше Кости, держалась степенно, рассудительно. В комсомоле она состояла давно, и на собраниях к ее кратким высказываниям всегда внимательно прислушивались.
— Вашего отца и сестру, Костя, все на заводе знают. Вы сами работаете уже больше года, причем не хуже других Мухартовых. Почему же вы до сих пор не вступали в комсомол? — спросил Веснин.
Костя опустил голову.
— По причине пляски, — сказал он почти шепотом.
— Что?
— По причине пляски, — уже смелее повторил Костя.
— Давайте сядем и поговорим подробнее, — сдерживая улыбку, сказал Веснин, опускаясь на стул.
Костя придвинул ящик и, присев на его край, рассказал, как он ушел из шестого класса средней школы.
Оказывается, он четыре года назад получил первую премию на городской олимпиаде школьников за русскую пляску. Режиссер, организовавший выступление их школы, стал приглашать Костю все чаще и чаще на вечера самодеятельности. И везде за свой маленький рост и нарядный костюмчик он вызывал бурные аплодисменты.
Отец, мать, учителя много и долго внушали Косте, что нельзя выступать с танцами в ущерб урокам. Режиссер же был немногословен. «Выручай!» — говорил он, причем произносил это слово своеобразно: вуручай. Костя бросал все и бежал «вуручать» тем охотнее, что магическое слово в какой-то степени освобождало его от упреков совести: ведь он не для себя старался, он «вуручал» друга. В минуты Костиных сомнений режиссер находил еще более убедительный довод: «Всякий талант требует своего пути развития».
— Так развивал я свой талант, — рассказывал Костя Веснину, — пока меня не оставили на второй год в седьмом классе. В ту весну мой режиссер готовил программу в пяти клубах. Вот он мне и говорит: «Ни Микельанджело, ни Бенвенуто Челлини, ни Паганини в школе не учились, всякий талант идет своим путем развития». Одним словом, «вуручай».
Через год, когда Костя подрос, режиссер сказал ему: «Голубчик, сам же ты понимаешь, что никому не интересно смотреть, как такой верзила скачет вприсядку. Ты ведь не Месерер, не Габович. Никакой в твоей пляске школы нет, а танец — это высокое искусство…»
— Понимаете, Владимир Сергеевич, после этих слов мне на людей смотреть тошно стало. Какой уж тут комсомол!
На мгновенье Костя помрачнел, помолчал, сжав кулаки, потом закурил и продолжал рассказывать свою биографию.
— Я, сказать по правде, всю ту осень вообще ничего не делал. Спал и ел. На улицу и то выходил редко… Проходит некоторое время, и отец мне задает вопрос: «Ты как, уже в инвалиды записался? Или сначала все-таки постараешься принести пользу государству?»