Теперь Курако явился сюда в самый разгар всеобщего веселья затем, чтобы доложить об уже совершившемся факте: печь не принимает больше дутья.
Когда Ян Сигизмундович, благоухающий, во фраке и белом галстуке, прибежал сам не свой к домне, он увидел забитые шлаком фурмы.
Директор, тоже оставивший бал, взглянув на домну, предложил начальнику цеха Студенецкому немедленно покинуть завод.
Однако бегство Студенецких с завода могло быть названо также и триумфальным шествием. С ними уезжала единственная дочь владельца предприятия, Наталья Владимировна. С нею успел в новогоднюю ночь тайно обвенчаться сын Яна Сигизмундовича — Константин Иванович Студенецкий.
Отец не захотел проститься с дочерью, но послал ей вслед несколько возов приданого и перевел на ее имя солидную сумму.
У новобрачной не было прекрасной внешности, которая могла бы тронуть сердце мужа, и не обладала она той легкостью характера, которая позволяла родственникам ее мужа тратить чужие деньги с таким же небрежным изяществом, как свои собственные. Зато она сумела сберечь все свое приданое и тратила его всю жизнь так осмотрительно, что Константин Иванович, с тех пор как женился, не знал нужды в деньгах.
Подправив стоечки, на которые опиралась рамка с портретом отца, Константин Иванович пообедал и пошел к себе в спальню.
Очутившись наконец на широкой, низкой деревянной кровати с упругим волосяным матрацем и плоской подушкой из лебяжьего пуха, ощутив прохладу свежих, хрустящих простыней, Константин Иванович преисполнился благодарности к седой, строгой, чопорной даме в тяжелом черном платье и мягких башмаках — к своей жене Наталье Владимировне, урожденной Колокольниковой.
В течение тридцати лет их совместной жизни, работая исподволь, терпеливо, с настойчивостью очень ограниченной женщины, она сумела развить в своем муже ряд привычек, которые под старость совершенно вытеснили его собственные желания в отношении повседневного обихода.
Спасительную силу этих внешних мелочей домашнего этикета он всегда особенно остро чувствовал в тяжелые минуты жизни.
Горячие бутылки в ногах — не грелка, а непременно бутылки, укутанные шерстяной фланелью. Стакан чая в серебряном подстаканнике с устюжской чернью. Пылающие сосновые поленья в старинном камине.
завещал ему отец.
Сам Константин Иванович, возможно, давным-давно забыл происхождение этой присказки. Он учился в третьем классе гимназии, когда ему подарили книгу Майн Рида «Морской волчонок». Герой повести, не имея денег на билет, тайком пробирается на корабль и прячется в трюме. И далее, в продолжение всего пути, он пробивается из трюма на палубу. При этом маленький негодник не щадит ничего: он режет, кромсает, портит кипы сукна, бархата, разбивает и сокрушает все, что лежит на пути. «Вверх, вверх! — говорит он себе. — Стремиться надо вверх».
В конце повести мальчишка вылезает на палубу, и восхищенный капитан, вместо того чтобы высечь его, прощает маленькому конквистадору все пакости и зачисляет в свою команду.
И Константин Иванович движение вверх понимал только в этом, самом узком и непосредственном значении, то есть он сам, лично, при всех обстоятельствах стремился всегда быть наверху. Чего бы это ни стоило — вверх!
Цель его стремлений была та же, что у «морского волчонка», но жизнь в эпоху войн и революций научила его иной тактике. Великие события, потрясшие мир, привели его к выводу: власти надо подчиняться и плыви по течению.
Константин Иванович скрипнул зубами и до крови закусил нижнюю губу. Разве не он сам однажды сказал Френсису: «Джинны теперь не в моде у нас в стране. В СССР процветает материалистическое течение мысли, а плыть следует по течению»? И сегодня этот мерзавец дразнил технического директора его же собственной философией. «Плыви, мой корабль, по теченью, плыви-и-и…» Константин Иванович схватил стакан со столика и швырнул его об стену.