— Наталья Владимировна! — позвал он ослабевшим, старческим голосом. — Наташа!
Он встал и направился в комнату жены.
Сыркин-Буркин
На деревянном табурете, сиденье которого было утверждено на трех когтистых звериных лапах, вырезанных из карельской березы, восседала Наталья Владимировна Студенецкая. На таком же, как табурет, вычурном и тяжелом маленьком столе лежала цветная литография с картины Левитана Над вечным покоем. Этот «вечный покой» Наталья Владимировна воспроизводила на куске сурового полотна посредством цветных ниток. В данный момент в пяльцах был зажат фрагмент реки. Вода в этой реке с каждым стежком становилась все холоднее, все жестче.
Рядом с литографией на том же столике — стопка книг: Метерлинк — Любовь цветов, две книги Крашенинникова — Целомудрие и Девственность, Крипелин — Строение тела и характер.
До того как Наталья Владимировна взялась за Левитана, она с не меньшим рвением занималась художником Верещагиным. Его картину Апофеоз войны она выполнила методом аппликации. Это произведение ее иглы — груда бледно-розовых и серых черепов на фоне синего бархата — висело на стене между двумя книжными шкафами, наглухо застекленное и прочно окантованное. Сегодня Апофеоз произвел на Константина Ивановича особо удручающее впечатление.
— Наталья Владимировна… — Он опустился на один из табуретов с когтистыми лапами. — Наташенька, психология — это по твоей части. — Он посмотрел на книжные шкафы, набитые Хиромантией, Физиогномикой, сочинениями Ломброзо, Фрейда, Арцыбашева… — Как восстановить в памяти, — спросил Константин Иванович, — то, что хочешь вспомнить и не можешь?
В ответ посыпались имена психологов, психиатров, невропатологов, древнейших и новейших философов… Наталья Владимировна приводила множество примеров, почерпнутых из сочинений виднейших авторов, повторяла их наиболее примечательные высказывания.
— В итоге опытов, — отчетливо произнося каждое слово, говорила она, — бесспорно установлено, что осознание принципа, понимание ситуации не вызывает отрицательного действия сходства. Основные характерные ошибки: иногда путаница, иногда забвение.
«Она совершенно у меня одичала, — думал Константин Иванович. — За всю жизнь она ни разу не побывала в оперетте. В кино ходит лишь на исторические картины».
— Могу вам процитировать слова Ницше, сказанные им по поводу памяти, — продолжала Наталья Владимировна: — «Я это сделал», — сказала мне память. «Но я этого не мог сделать», — сказала мне гордость и была непреклонна, и память должна была покориться ей».
«Все-таки она бедняга, — подумал Студенецкий. — Невеселая у нее жизнь».
— Вы говорите, как забыть, — проворчал он в ответ на цитату из Ницше, — а я просил помочь мне вспомнить.
— Вспомнить! Он просит помочь ему вспомнить!
Она опустила свою седую голову, ее длинное бесцветное лицо с квадратным подбородком, тонкая шея залились румянцем. Было жалко и смешно, что она еще сохранила способность вспыхивать, словно девочка.
— Что касается меня, то я, увы, все помню. Помню, как сидела с книгой в руках. Я тогда готовилась к выпускным экзаменам в харьковской гимназии. У нас в последнем классе ввели дополнительно педагогику. У меня в руках была книга Ушинского. Вы подошли ко мне и стали читать через плечо, вслух…
— «Желая запомнить адрес Сырникова, — смеясь, подхватил Константин Иванович, — живущего, положим, в Сокольниках, в Ельницкой улице, на даче Буркиной, я представляю себе нелепую картину: сокола, сидящего на ели в бурке, с сыром во рту. И это нелепое сближение… спасает от забвения необходимый для меня адрес».
Студенецкий, обрадованный таким великолепным доказательством свежести своей памяти, побежал в свой кабинет, зашагал там по зеленому бобрику, устилавшему пол, мурлыча себе под нос:
Но Сыркин-Буркин заставил его, помимо воли, вспомнить и черную бархатную ленточку, какие в те далекие времена многие молоденькие барышни носили на шее. У Натальи Владимировны когда-то на такой бархотке висел хорошенький золотой медальон.
От бархотки мечты Константина Ивановича перелетели к товарищу Бархатову Андрею Ивановичу. Старший лейтенант товарищ Бархатов из Главного Политического Управления возник в воображении Студенецкого с неотразимой силой.