— Про последние потрясения в дирекции слыхали?
— Про «Линкольн-Зефир»? Да. Вы запаздываете, Миша. Я бы не принял вас на работу, если бы был назначен редактором «последних известий».
— От этого пострадали бы ваши читатели. Нам сообщают из авторитетных источников, что приехал вчера на завод начальник Главного управления Дубов. С ним туча народа из планового отдела. Проекты Студенецкого забракованы.
— Почему вы всегда так радуетесь чужой беде?
— Напротив, в данном случае остается только позавидовать чужой удаче. Жукову и Артюхову придется испить всю чашу. А Константин Иванович в это время отлежится в больнице ЦЕКУБУ, а там, глядь, прямо из хирургического отделения и выскочит в академики. Он освобожден от всех нагрузок, связанных с производственной должностью, и, следовательно, может прыгнуть в науку; шестьдесят лет — самая пора для прыжка. Или сейчас, или уже никогда. А впрочем, для его славы, — а он очень тщеславен, — ему выгоднее было бы сейчас никуда не прыгать, а спокойно скончаться. Он не попал бы в академики, но остался бы сиять в веках, как талантливый русский инженер. Умереть, пока твое время не прошло, — это тоже искусство. Вот Маяковский это сумел. Но у Студенецкого нет чувства времени, он будет еще полвека, ссылаясь на свои немощи, жить и не давать житья другим.
Веснину был неприятен этот разговор. Но явное неудовольствие Веснина и жадное внимание практикантов подзадоривали Муравейского:
— Как только Дубов попытается ухватить нашего старикана за жабры, — продолжал Михаил Григорьевич, — тот снова напомнит присутствующим, что счет дней его уже измерен. Нет, право, будь я на месте Студенецкого, мне после таких заверений стыдно было бы так долго жить.
В зал вошел заведующий теоретическим отделом лаборатории Кузовков. Как всегда, свежий, розовый, с неизменным хохолком на макушке, он был облачен, по своему обыкновению, в длинный и просторный белый халат с четырьмя карманами.
Веснин стал с жаром рассказывать Кузовкову о кольцах связи.
— Да, магнетрон — это интереснейшая проблема, — вздохнул Кузовков. — Э-э, просто обидно, что мне уже почти не придется этим заниматься. Признаться, я огорчен, огорчен…
— Вам полезно огорчаться, — сказал Муравейский и покровительственно похлопал Кузовкова по плечу. — Плечи у вас просто дамские. Надо худеть, честное слово!
— Э-э, дда, — все так же вздыхая, продолжал Кузовков. — С сегодняшнего дня мне принимать дела у Дымова. Я назначен начальником лаборатории вместо него.
— Начальником всей лаборатории? — так и подскочил Муравейский.
— Я же вам говорил, Миша, что вы не годитесь в сотрудники отдела «последних известий», — засмеялся Веснин.
— Дда, ттакие дела, — повествовал Кузовков. — Дымов утвержден главным инженером завода.
— И. О.? — не то утверждающе, не то вопросительно протянул Муравейский.
— Нет, без всяких. Просто главный инженер. А Владимиру Сергеевичу и вам тоже есть новые назначения. Жуков вас обоих сегодня вызовет. Володя назначается старшим инженером бригады промышленной электроники. А вы, Мишель, будете начальником нового цеха.
Муравейский не мог сдержать улыбки.
— Гм, гм! — фыркнул он с притворной недоверчивостью. — Начальником цеха, да еще нового! Разыгрываете? — И он хлопнул ладонью о ладонь.
— Э-э, увверяю вас, ннового цеха… я ссам читал. Муравейский встал, погладил воображаемую бороду и произнес, подражая Студенецкому, самым благожелательным тоном:
— Я вас понимаю, молодой человек. Пройдя всю административную лестницу, я откровенно скажу, что наиболее интересное положение — это положение начальника цеха. Тут легче всего проявляется техническое творчество, а творчество дает наивысшее наслаждение в жизни.
— Э-э, нового цеха ширпотреба, — закончил Кузовков. Муравейский был уязвлен. Конечно, начальник цеха стоит по заводской служебной лестнице много выше старшего инженера лаборатории. И если бы речь шла о производственном цехе, о настоящем большом цехе, как, например, цех радиоламп, рентгеновских трубок, генераторных ламп, — стать начальником такого цеха было бы почетно. Но быть начальником цеха ширпотреба, в котором выдувают стеклянные бусы, где из отходов производства делают елочные звезды, цепи, шары… В этом назначении, несмотря на повышение оклада, не было ничего лестного.
Быть может, не менее, чем самим назначением, Михаил Григорьевич был уязвлен тем, что обычно всезнающий — «хоть и не всемогущий, но вездесущий», как он сам говорил о себе, — он на этот раз узнал о всех важных переменах на заводе одним из последних, когда все уже было согласовано и оформлено.