Веснин обрадовался встрече с Лошаковым и протянул ему для осмотра баллон и трубку из той партии, какую надо было серебрить.
— Обратитесь по начальству, — перебил Веснина старик, и его нос из багрового стал сизым, отвисшие щеки затряслись. — По начальству, по начальству, а мы здесь люди маленькие.
Начальство, то есть Муравейский, помешалось здесь уже не за стеклянной, а за свежевыструганной деревянной некрашеной, или, как он сам говорил, «нагольной», загородкой.
Открыв дверь, Веснин увидел Михаила Григорьевича на его знаменитом вращающемся кресле, перед дубовым письменным столом с бесчисленными инкрустациями, сделанными перочинным ножом, лезвием безопасной бритвы и тому подобным холодным оружием.
Воротник палевой шелковой рубашки Муравейского был расстегнут, как обычно, но рубашка уже не сияла такой свежестью, а повешенный на спинку кресла пиджак был запачкан мелом и синькой. Толченый мел лежал в бумажных пакетиках на столе и подоконнике, а синька была насыпана на газету, расстеленную прямо на полу.
На телефонном столике стояла электрическая плитка. На плитке в литровом сосуде из жаростойкого стекла кипел черный кофе.
Против Муравейского сидел длинноволосый белокурый очень молодой человек и, хмурясь, рисовал на многострадальном дубовом столе лошадок, убегающих от волка, который чем-то неуловимым напоминал Муравейского.
Михаил Григорьевич пожал руку Веснину и сказал:
— Знакомьтесь, Володя. Это мой верный сподвижник — художник Вася Светлицкий.
— Не верный и не сподвижник, — не поднимая головы, угрюмо отозвался Вася.
— Видели вы сегодняшнюю газету? — не обратив внимания на реплику Светлицкого, обратился Муравейский к Веснину. — Нет? Взгляните. — Он протянул газету с подчеркнутыми строками. — Я хотя и не пророк, но угадчик.
Веснин прочел, что академик Тельпугов выдвигает кандидатуру Студенецкого в Академию наук по Техническому отделению.
— Обратите внимание, Володя… его выдвигает не наркомат, не какое-либо учебное заведение или исследовательский институт, а какой-то зубр Тельпугов лично. Но я уверен, что он пройдет!
— Поживем — увидим, — ответил Веснин почти таким же мрачным тоном, каким за минуту до этого говорил Светлицкий. — Я к вам, Миша, по делу. Мне необходимо посеребрить партию трубок и баллонов.
— Обратитесь с этим делом к мастеру Лошакову.
Веснин рассмеялся:
— Право, у вас тут в цехе, как в царской канцелярии. Один чиновник посылает к другому, а дело ни с места.
— Это вполне понятно. Что от вашего заказа наш цех будет иметь? Выполнение плана? Нет. Прибыль? Нет.
Вася побледнел, как в свое время перед расторжением договора с директором магазина «Гастроном № 1» товарищем Сельдерихиным.
— Бросьте, Михаил Григорьевич, ломаться… Давайте, товарищ, ваши баллоны, я сам их посеребрю, — сказал Вася.
Он взял коробку с трубками и баллонами и вышел в цех. Когда инженеры остались одни, Муравейский прямо, открыто посмотрел на Веснина:
— Хотите осведомиться о здоровье? Не возражаю. Итак: времени здесь свободного остается больше, ответственности — меньше, но… — Михаил Григорьевич пожал плечами, — но такова природа человека: все довольны своим умом, но никто не доволен своим положением, как сказал Карл Маркс.
Фанерная дверь перегородки задрожала от стука.
— Прошу, — произнес Муравейский, скрестив на груди свои смуглые мускулистые руки.
Петли завизжали, дверь отворилась, и к столу, тяжело ступая подшитыми резиной валенками, подошел старик Лошаков.
Его нос и седые усы были подобны трезубцу, угрожающе нависшему над плотно сомкнутыми устами.
Не произнеся ни звука, Лошаков опустил на стол две полые алюминиевые баранки: одну — величиной с большую сковородку, другую — с тарелку.
— Благодарю вас, — сказал Муравейский. — Экраны для вихревых токов выполнены высокохудожественно.
Старик повел бровями, в груди у него захрипело, как в старых часах перед боем, но он сдержался и вышел, ничего не сказав. Зато дверь за ним захлопнулась с такой силой, что перегородка пошатнулась, да так и осталась в наклонном положении, наподобие знаменитой Пизанской башни.
— Очевидно, дед потрясен новизной и смелостью идеи, — сказал Веснин. — До сих пор в науке и технике ничего не было известно о циркуляции вихревых токов в пирогах и рулетах.
— О-о-о, — изумился Муравейский, — никак не мог предполагать, что вам уже известна конструкция печки «Чудо»! Это последняя московская модель. В Ленинграде таких еще не производили.