— Жаль, что вы этого не сможете сказать теперь автору этой научно-фантастической рукописи.
И Студенецкий резким жестом отодвинул, почти отшвырнул от себя фотокопии.
— Что вы мне толкуете: «Мочалов, Мочалов!..» Он — Мочалов, а я — Студенецкий. Нет, вы мне толком расскажите: что он конкретно сделал? Когда человек ничего не построил, то начинают лепетать, что он, дескать, создал концепцию, дал обобщения, углубил, расширил… Да этого молодого человека просто раздули.
На мгновенье Константин Иванович закрыл глаза. Он спохватился, что перед ним сидит сейчас не Наталья Владимировна. В беседе с Угаровым, конечно, не следовало повторять то, что можно было говорить жене.
Константин Иванович потер рука об руку так, словно он их намыливал, и опустил затем обе ладони на стол:
— Заяви я своевременно об этой тетради, о пропаже этого уникума, никто не стал бы думать, что там таятся золотые россыпи. Скажу вам откровенно: я не физик, не математик, не теоретик, но советскую копейку я всегда умел беречь. Реализация того, что намечал здесь Мочалов, с моей точки зрения, — выброшенные деньги.
К тому времени, когда Угаров пришел на завод, там уже ходили две шуточки Константина Ивановича:
«Никаких новостей — это уже хорошая новость».
«Лучше десять рабкоров, чем один изобретатель».
Угаров не знал Студенецкого в пору, когда тот легко впитывал в себя новые мысли, охотно шел на новые опыты, мог даже перестроить работу всего завода, если это казалось ему плодотворным.
Студенецкий взял со стола фотокопии, разложил их перед собой и усмехнулся:
— Все это, видите ли, эскизы, наброски, этюды. Но, скажите мне, где же картина? Ее нет. Самая прекрасная девушка не может дать больше того, что ей отпущено господом богом. Летучие мыши, луна! Он хотел лучом достать луну! Некий юноша, по имени Икар, надеялся достигнуть солнца на крыльях, слепленных воском. Прискорбно кончилось это предприятие: мокрого места не осталось. Вы скажете: слава, приоритет, первенство? Да, согласен. Так оставьте Мочалову его славу. Привинчивайте в память о нем мемориальные доски, а мне дайте делать дело, пока я жив.
Угаров молча подводил итог этой беседы. Константин Иванович встал со стула. Он не спеша обошел свой массивный письменный стол и опустился в кресло с резным павлином на дубовой спинке. Откинувшись на эту спинку, сложив руки на груди, он невольно посмотрел в застекленную дверцу шкафа. Но на этот раз он не увидел отражения величавого старца в спокойной позе, как ожидал, потому что по его просьбе несколько минут назад лампа была переставлена со своего обычного места.
Однако вид у него был действительно торжественный, строгий. Он сидел на своем кресле, за своим столом, и Гена не представлял себе, как интенсивно работает сейчас мысль у этого внешне такого спокойного и даже равнодушного ко всему старика.
Ненасытная жажда жизни, не просто жизни, а жизни, к какой он привык, к власти, к почету, — эта неуемность стяжателя рисовала Студенецкому бесчисленные варианты возможностей еще и еще разбежаться и выскочить вверх, в гору.
«Жизнь — это непрерывный бой, — думал Студенецкий. — Жизнь — это битва за первое место. Драка ведется без стеснительных норм или правил, вольным стилем, по принципам борьбы, называемой в Америке «кеч-эз-кеч-кан»— «хватай, как сможешь ухватить», или попросту «кеч» — «хватай»… В этой игре бывает, что верх оказывается на самом дне, а дно переворачивается наверх. Все возможно, все доступно, пока человек жив. Живая собака больше, чем мертвый лев. Живой может достичь того, о чем умершие и не мечтали. Живой доживет, а мертвый сгниет».
— Скажите, — внезапно обратился Константин Иванович к своему собеседнику, — вы, насколько я помню, комсомолец?
— Я член партии, — ответил Гена, — и наш разговор, конечно, не может остаться между нами. — Он собрал разбросанные по столу фотокопии и опустил их в карман.
— Учтите… — проскрипел Студенецкий, облизывая губы, ставшие пунцовыми, — учтите, что, когда я пришел на завод, там производили гильзы для патронов, гильзы — и больше ничего. Уходя, я оставил своим преемникам первоклассное предприятие мирового масштаба. Во всем мире подобных электровакуумных заводов не насчитаешь и десяти. Я знаю это не только по литературе, я бывал за границей и могу это засвидетельствовать как очевидец. Я думаю, что вы, как человек с широким техническим образованием, также это понимаете. Вы ведь лучше многих знаете этот завод.
— Да, знаю, — согласился Угаров. — И меня интересовало, когда я там работал, почему вы всегда ориентировались в ваших планах на импортное оборудование.