Ответа не последовало. После небольшой паузы монолог за перегородкой возобновился; отчитывали теперь уже не Регану, а ее старшую сестру, Гонерилью:
— Как вы ведете себя, милостивая государыня? Вы позволяете себе хихикать на сцене. Смеяться следует, издеваться, но отнюдь не хихикать! Вы, милостивая государыня, не должны забывать, что вы прежде всего дочь короля. Ведите себя соответственно этому условию.
И на этот раз ответной реплики не последовало. Недовольный своими партнершами, актер загремел:
— Куда скрылась эта несчастная Корделия? Где она?
Перегородка затрещала, закачалась и не повалилась только потому, что Сидоренко и Веснин вовремя подхватили ее.
Перед молодыми людьми появился тучный старик с поднятыми вверх кулаками. На седом парике сияла зубчатая корона, оклеенная алюминиевой фольгой, а с плеч спускалась полотняная мантия, весьма удачно расписанная под горностай. Веснин узнал знаменитого актера, чей портрет он только что рассматривал на афише.
— В четвертом акте, барышня, вы появляетесь на сцене королевой Франции, в пятом я выношу вас на авансцену мертвой. Зрители должны рыдать. А ваш туалет способен мертвого рассмешить. Прошу вас срочно переделать ваше платье. Срежьте все эти бляхи и жабо. Для миниатюрной фигуры платья следует делать с деталями маленьких размеров: маленький воротничок, мелкие пуговицы, небольшие карманы…
— Мое платье соответствует эпохе, — сказала Рита.
Веснин и Сидоренко увидели настоящую королеву Франции, да еще к тому же разгневанную.
— Мое платье, — продолжала королева, — точно воспроизводит одежду Маргариты Валуа. Вы можете выгнать меня, но заставить переделать это платье не в вашей власти, хотя бы вы были трижды король!
— Одежда актера должна прежде всего соответствовать его внешним данным! — гремел старик. — Зритель приходит в театр не для того, чтобы изучать эпоху, а ради тех эмоций, которые вы должны разбудить в нем.
— Знаменитого человека всегда можно узнать, — шепнул Сидоренко Веснину, — даже не зная, кто он и чем знаменит.
Когда король ушел, Веснин и Сидоренко снова поставили пошатнувшуюся перегородку на место.
— С ним очень тяжело работать, — вздохнула Рита. Сидоренко не успел ничего ответить, потому что за перегородку ворвались Регана и Гонерилья, которые в согласии со своими ролями стали поносить короля.
— Года два назад он придирался к дикции, — сказала великолепная Регана, накладывая синий грим на свои веки. — Но с тех пор как ему вставили новые челюсти, он переключился на критику театрального платья.
— А что касается его самого, — подхватила Гонерилья, — так он даже Дон-Кихота играет в украинских шароварах.
— Это вполне согласуется с его теорией сценической внешности. Ведь у него кривые ноги, поэтому он и надевает шаровары, — заключила Регана.
Синие веки придавали глазам этой неблагодарной дочери короля Лира такую выразительность, что Веснин не мог отвести взгляда от ее лица.
— Я не знаю, как он играет сейчас, — сказал Веснин, — но мальчиком я видел его в роли Гамлета. Он и тогда уже был довольно толст, но фехтовал отлично и все его движенья были живы, а голос мне и теперь нравится.
— Когда актер работает постоянно в одном театре, — сказала Рита, — то чем он становится старше, тем больше ценят, уважают его в коллективе. А этот гастролер думает лишь о себе, и потому противно слушать, когда он пытается поучать отношению к искусству.
— Через две минуты мой выход, — спохватилась Гонерилья.
— Мы будем рады видеть вас здесь в следующем антракте, — милостиво улыбнулась Веснину величественная Регана.
Когда молодые люди вышли из актерского фойе, Сидоренко сказал:
— Говоря откровенно, я не узнал бы Риты, так же как и она не узнала меня. Но с той минуты, как она отчитала своего короля, я уже никогда не смогу ее позабыть. Если бы ты только знал, Володя, какие прелестные она мне писала письма! Через каждое третье слово поминает систему Станиславского, Комиссаржевскую… Одним словом, видно, что человек действительно горит. Осенью она будет держать конкурсный экзамен в студию Московского народно-героического театра.
Анатолий Сидоренко