Я считаю, что наше дело правое, и рано или поздно мы все же это докажем. Вы, вероятно, знаете, что сын Пантагрюеля Гаргантюа находился во чреве своей матери вместо девяти одиннадцать месяцев, зато и родился великаном и сразу вместо «уа-уа» завопил «буа-буа», то есть на чистейшем французском языке потребовал водки.
Я хочу вас подготовить к тому, что с магнетроном придется еще долго выжидать, но нам нечего огорчаться таким исходом дела. «Что могли бы вы привести на этом совещании в пользу своего подзащитного?» — как говорит наш общий знакомый инженер Муравейский.
У нас нет бесспорных доказательств в пользу сантиметровых волн против метровых и в пользу магнетрона против триодов.
А посему постарайтесь использовать хорошенько свое пребывание на юге. Купайтесь, загорайте и не подражайте тому черту, который не пил, не курил, а все же в ад угодил.
Жму руку, ваш С. Кузовков.
Прочитав письмо Кузовкова, Веснин готов был сию минуту мчаться в Москву. Потом он подумал, что совещание должно состояться на следующий день, и поездом на это совещание уже никак не поспеть. Перечитав письмо еще раз, Веснин понял, что вообще ему ехать действительно не с чем.
Если бы найти веские доказательства в пользу сантиметровых волн, если бы, кроме личного убеждения, что магнетроны лучше триодов, можно было бы привести убедительные экспериментальные данные… Нет, пока в пользу магнетронного генератора Веснин не мог привести ни одного убедительного доказательства…
В ресторане «Поплавок»
Первым в ресторан явился Сидоренко. Его знакомый летчик дал обещание, что пойдет побриться на вокзал. В городе парикмахерские были уже закрыты.
Сидоренко стоял у окна и смотрел на воду. Свет из окон дробился на волнах. Желтые блики колебались, бежали к берегу, гасли. Но как только гряда волн выбегала из полосы отраженного света, блики вновь возникали на новых группах волн. Море вздымалось, с грохотом падало вниз. А свет из окон все дробился на волнах, не исчезал, не смывался…
Сидоренко помнил мать Веснина молодой и прекрасной. Он вспоминал, как учился в ее классе и как в день 8 марта ученики поставили ей на стол фиалки в граненом стакане. Она была их любимым, даже обожаемым преподавателем. Чем достигла она такой преданности, такого уважения со стороны учеников? Этого Сидоренко не мог бы и сейчас определить, но он хорошо помнил, с каким волнением ждал ее вызова к доске или ее взгляда.
Он помнил, как Лариса Евгеньевна пришла к ним домой, когда они с отцом вернулись с похорон матери. На окне у Толи стоял ящик, в котором он проращивал горох. Одни горошины лежали, разделившиеся на две дольки, из них дугой тянулся к земле белый нежный корешок. Другие уже пустили вверх два зеленых листика.
«Горошина уже не живет, — говорила Лариса Евгеньевна Толиному отцу, — а растеньице тянется к солнцу, на нем будут цветы, в цветах завяжутся плоды…»
Потом они с отцом вспоминали, как тяжело этой зимой болел Толя скарлатиной.
«Для нее было бы ужасно потерять единственного ребенка, — говорила Лариса Евгеньевна. — Нет существа несчастнее, чем мать, у которой погибло дитя… Для нее это было великой радостью, что Толя выкарабкался. Надо за ним последить. Он еще не совсем оправился с зимы».
«Все это, конечно, не к чему рассказывать Володьке, — думал Сидоренко. — Но все же подготовить его надо. Пусть знает, что мать смертельно больна».
Сидоренко казалось, что Регана заинтересовала его товарища. И Толя боялся, что Веснин может после конференции еще задержаться здесь и не сразу поехать в Киев.
«И в этом будет моя вина, — думал Сидоренко, — надо было мне его предупредить. Я скажу ему, что жизнь человека подобна волне. Она бежит, вздымается и затем неизбежно падает, разбивается… Я скажу это ему сейчас же, как только он войдет. Не к чему заставлять его развлекаться в то время, как у него мать так тяжело больна».
Когда Сидоренко в своих мыслях дошел до этого решения, к нему приблизился официант — красивый старик в черном фраке и с салфеткой на руке. Сидоренко попросил приготовить ужин на шесть человек.
— На шесть персон? — почтительно переспросил официант.