«У всех электронных ламп с сетками и у всех известных до сего времени магнетронов волновой коэффициент меньше одной сотой. Если этот коэффициент мал, если размеры генератора много меньше длины волны, то электрические и магнитные силы независимы друг от друга. Это упрощает конструирование. Если же волновой коэффициент генератора будет близок к единице, то в таком генераторе электрические и магнитные силы будут переплетаться самым причудливым образом. Изменение одной силы неизбежно влечет за собой изменение другой».
В наше время эти положения известны специалистам. Но в 1933 году в радиотехнической литературе еще не было опубликовано ничего подобного. Понятна та радость, которая охватила Веснина, когда он самостоятельно пришел к своим заключениям о волновом коэффициенте.
Увы, он не предполагал в тот миг, какую огромную работу ему придется провести, чтобы от этого общего теоретического положения перейти к практическим конструкциям магнетронных генераторов.
Он не слыхал предупреждающего звонка. Он не заметил, как опустели столы и как у высокого барьера выросла очередь сдающих книги.
«Увеличить волновой коэффициент генератора», — подчеркнул жирной чертой Веснин.
— Простите… — услышал он за своей спиной голос Ронина, — простите, но мне поручили напомнить вам, что теперь уже двадцать три часа по московскому времени.
Веснин вскочил, сдал книги и побежал в раздевалку. Ронин стоял в кепке и получал у гардеробщика свое пальто.
Доцент, специалист по устному народному творчеству, обеими руками надевал на лысину шапку с бархатным верхом и бобровым околышем. Притопывая ногами, чтобы они плотнее вошли в огромные суконные боты, он с воодушевлением говорил высокой смуглой молодой особе с густыми бровями и черными усиками:
— Профессор Пропп в своей книге Исторические корни волшебной сказки категорически утверждает, что баба-яга — это покойник, а избушка без окон и дверей — это гроб.
Тонкому дисканту почтенного мужа науки отвечало глубокое контральто его молодой собеседницы:
— Да, но я не вполне уверена, будет ли такое исследование достаточно диссертабельным. Профессор Скафтымов в своем труде «Поэтика и генезис былин» категорически поддерживает тезис…
Веснин и Ронин вышли одновременно.
— Судя по подбору книг, мы в данное время занимаемся сходными вопросами… — не то спросил, не то просто сказал вслух Ронин.
Оба они шли рядом, испытывая то ощущение некоторой отчужденности и любопытства, когда молчание может быть сочтено за невежливость, а разговор — за назойливость.
— Меня интересуют сантиметровые волны, — ответил Веснин.
— Рыбак рыбака видит издалека! — обрадовался Ронин.
— Если не окажется, что чудак чудака… Я имею в виду, конечно, себя, — спохватился Веснин. — Простите, я сегодня устал и вообще…
— Э, бросьте, чего там извиняться! Свои люди — сочтемся…
Веснина забавляла манера Ронина объясняться либо цитатами, либо поговорками.
— А относительно чудаков, — продолжал Ронин, — позвольте вам заметить, что вы глубоко ошибаетесь. Поиски в области коротких волн и вообще вся высоко частотная техника — это не тупичок или переулочек. Это столбовая дорога современной электротехники.
Ронин говорил высоким, звонким голосом, задрав подбородок и глядя поверх головы Веснина с таким вниманием, словно он высматривал впереди действительно существующую, ясно зримую дорогу.
— Мне очень хотелось бы с кем-нибудь сведущим в этой области посоветоваться, — сказал Веснин. — Я надеюсь, мы с вами еще встретимся…
— Возможно… вполне возможно, что встретимся, — без особого энтузиазма подтвердил Ронин и, уставясь своими печальными близорукими глазами на Веснина, прибавил:
Последний стих Ронин произнес быстрее и много веселее всего предыдущего, потому что из-за поворота, с улицы Третьего июля, показался трамвай.
— Я каждый вечер в библиотеке! — крикнул Ронин Веснину, вскочив на ходу в трамвай.
Пока трамвай заворачивал за угол, Ронин, вися на подножке, успел еще что-го прокричать относительно часов, в которые его можно застать дома, но Веснин не расслышал.
Муравейский включается в работу