Было время, когда Михаилу Григорьевичу почтительно внимали Костя Мухартов и Юра Бельговский. Не так давно с интересом прислушивался к суждениям старшего инженера бригады и сам Веснин. Недостатка в «подзащитных» Муравейскому еще не приходилось испытывать. Но никто никогда не был ему так верен, так предан, так беззаветно покорен, как потерявшая и очки и футляр от очков практикантка Милочка.
Гайк Гошьян стремился сделать к приезду Веснина порученные ему установки для импульсного испытания магнетронов. Он неоднократно жаловался Оленину на медлительную работу опытной мастерской. Подобные жалобы поступали также и от Бельговского. Но Оленин считал для себя неудобным контролировать Илью Федоровича. Сам человек на заводе новый, Олег Леонидович часто пользовался советами старого, солидного начальника мастерских, очень считался с его мнением, был ему обязан рядом практических указаний.
Когда Оленин попытался все-таки напомнить Мухартову, что следует в мастерской поторопиться с установками импульсного испытания, которыми занимался Гошьян, старик возразил:
— По человечности рассуждая, надо прежде всех девочке помочь. Во всем бюро она у нас одна, а этот, с усиками, не пропадет. Расчету нет нам с вами, Олег Леонидович, о нем особенно беспокоиться. Кто его обидит? Он сам всякого обидит. А насчет Юры Бельговского — так тот напирает на свою дружбу с моим сыном Костей. А я друзьям да сватьям не потакаю, извините…
В ответ на упоминание о графике очередности работ Мухартов, подкрутив усы, высокомерно возразил:
— Я на этом предприятии не первый десяток лет работаю!
Если бы Оленин принял во внимание, что предыдущие полтора десятка лет Илья Федорович работал не на самом заводе, а находился в разъездах как представитель завода, возможно, ссылка на стаж не показалась бы ему столь безапелляционно убедительной.
Т.У.
Простившись на вокзале с любезным Яковом Борисовичем Камповым, который непременно хотел лично проводить его к поезду, Веснин еще долго находился под обаянием встречи с этим своеобразным человеком. И он снова повторял себе:
«Мне удивительно везет: я постоянно общаюсь с чудесными, прекрасной души людьми. Я живу в удивительно интересную эпоху. Жить в наше время — это уже величайшее счастье!»
Возможно, будь в Харькове на месте Веснина другой человек, вряд ли остался бы он в таком восторге от встречи с профессором Камповым. Этот маленький человечек с морщинистым лицом, длинным носом, черный, как жук, обладал способностью в каждом деле, в каждом человеке видеть прежде всего его смешную, нелепую сторону.
Люди, знавшие Кампова близко, утверждали, что не было еще такого нахала, который не смутился бы, если на него со своей характерной усмешкой взглядывал Яков Борисович. А чертежи, когда он в присутствии автора бросал на них взгляд, словно оживали и начинали пищать вслух, протестовать, жаловаться. Говорили, будто еще прежде, чем профессор Кампов произносил вслух хотя бы слово, тот, кого он собирался критиковать, уже признавал свои ошибки. Осторожно, тонко отточенным карандашом Кампов расставлял на чертеже крохотные, с просяное семечко, вопросительные знаки, которые его сотрудники называли «ехидинками».
Веснин уже был наслышан о «ехидинках». Когда он развернул перед Камповым свои чертежи, то ожидал, что «ехидинки» так и посыплются. Но Яков Борисович поставил один-единственный крохотный вопросительный знак. Вопрос относился к катоду.