Илья Федорович по возрасту был пенсионером. По материальному положению — все его дети были хорошо устроены — он мог бы не работать. Он уже и сам собирался было уйти с завода. По выходным он ездил в пригороды, подыскивая себе недорогой маленький домишко. Он было совсем уже сговорился относительно домика с участком в поселке Островки, на берегу Невы:
«Будем с Анной Кузьминичной клубнику сажать. Малину заведем. Можно и яблоньки — я уже об этом с Николаем Евдокимовичем советовался…»
Но он не купил домика, перестал об этом говорить, когда узнал, что у Веснина затруднения с организацией опытной мастерской для КБ. Мухартов любил свою работу, любил Веснина, да и не хотелось ему расставаться с заводом. Мастерскую в КБ Илья Федорович организовал, действуя самостоятельно и толково. Он подобрал опытных мастеров, которые, возможно, не пошли бы к Веснину. Они пошли к Илье Федоровичу.
Веснин встал и вышел из-за стола:
— Илья Федорович, этого так оставить нельзя…
— Жаль барышню: молода, глупа, — вздохнул старик. — А ведь это я кругом виноват. Надо было мне поинтересоваться, почему чертежи не подписаны товарищем Олениным. Хотелось девочке помочь без всякой этой волокиты, вот и помог…
— В отношении ее я уже решил, — твердо произнес Веснин, — а в отношении вас, Илья Федорович, мне хотелось бы ограничиться выговором… Выговор в трудовую книжку не заносится…
— Расчету нет мне здесь оставаться, — пробормотал Мухартов. — Не могу я, Владимир Сергеевич, годы мои не те — такое стерпеть…
Веснин сжал зубы. Было ясно, что после того как ему объявят выговор, Илья Федорович не сочтет для себя возможным остаться в мастерской.
«Ну что же, пусть будет так, — решил про себя Веснин. — На его место можно назначить Чикарькова…»
После ухода Мухартова Веснин закрыл глаза и опустил лицо в ладони.
«Надо было мне перед отъездом собрать всех сотрудников КБ, — говорил он себе, — побеседовать с ними специально на тему о производственной дисциплине, о сути графика очередности работ. Так, мол, и так, товарищи: насчет графика держите ухо востро. Приеду — первым делом проверю, как выполняется график…»
«Воспитывать легче, чем перевоспитывать», — вспоминал он слова своей матери.
— Да, если бы я вовремя спохватился, то не пришлось бы сейчас принимать такие крутые меры… Я виноват, я виноват, — повторял он.
Дом занимательной науки
Жизнь Веснина была теперь полностью подчинена равномерному и безостановочному ритму работы конструкторского бюро КБ № 217. Каждый день — двойник другого дня. Только раз в неделю Веснин приходил на завод после обеда — утром у него была лекция в политехническом институте. Оставшаяся половина этого дня проходила особенно быстро. Вот только сел за свой рабочий стол и развернул новые чертежи и схемы, поговорил с одним сотрудником, с другим, и уже звучит звонок начала вечерней смены. Темнеют окна лабораторного зала, вспыхивают лампы под потолком… В выходной день — библиотека, подготовка к очередной лекции в институте, кое-какие дела нехитрого домашнего хозяйства. И снова наступал первый день рабочей недели, и снова лекция, снова библиотека…
Однажды вечером, прощаясь с Весниным, Юрочка Бельговский сказал:
— Владимир Сергеевич, б пору своего увлечения новым ФЭДом я защелкал много кадров. Думал соста вить альбом Мы — такие, как мы есть. Да пока эти снимки собрался отпечатать, они, мне кажется, уже устарели… Это из времен бригады промышленной электроники.
Бельговский высыпал из конверта на стол Веснина с десяток фотографий. Здесь был Костя Мухартов рядом с вакуумной установкой, на которой была металлизирована, по способу академика Зелинского, злополучная муха; был снят Муравейский в профиль, беседующий с Наташей Волковой, и Муравейский анфас, смакующий сочную грушу. Ронин был запечатлен у письменного стола. Его взор, как всегда, был устремлен в пространство, и глаза казались незрячими. А на столе, под столом, вокруг стола лежали книги, тетради, блокноты, журналы, газеты, рулоны миллиметровки, листы чертежей…
Веснин долго разглядывал эту удачную фотографию.
«Этот человек имеет свойство обрастать бумагой, как птица пером, — подумал Веснин. — Ронин немыслим без самопишущей ручки, без блокнотов, тетрадей, книг… Он постоянно увлечен новыми идеями, занят новыми проблемами… А я…»
«Вы однолюб, Владимир Сергеевич», — говорил, бывало, Ронин.
«Это не совсем так, Арнольд Исидорович, — глядя на фотографию, мысленно возражал ему Веснин. — Я сам поставил себе шоры и держу себя на мундштуке, иначе я давно, сошел бы с однажды избранной дороги. Слишком уж много соблазнов вокруг. Но сегодня я сброшу узду! Хоть на час, да сброшу!»