— Товарищи, — сделав несколько глотков, сказала Нина Филипповна, — нельзя же тиглями из безщелочного фарфора пользоваться как чашками для питья. Берегите лабораторную посуду!
Ранения Нины Филипповны не были тяжелыми. Но для организма, в течение многих месяцев существовавшего на скудном ленинградском пайке, довольно было небольшого толчка.
Инженер Степанова скончалась на наших руках.
Профессор Петр Андреевич Болтов с конца 1941 года перестал уходить домой. Он поселился в химической лаборатории завода и вел там, несмотря на голодные отеки, свои исследования. Именно в те месяцы Петр Андреевич дописал свою замечательную монографию по газопоглощающим материалам. В мае 1942 года Петр Андреевич Болтов перестал работать в химической лаборатории. Петр Андреевич умер.
Он умер в светлый, теплый весенний день. В ту пору Ленинград все еще был в блокаде, вражеская артиллерия варварски обстреливала город. Но нормы на хлеб и на другие продукты питания были уже увеличены. В тот день в заводской столовой выдавали дрожжевой суп — пивные дрожжи, разведенные в теплой кипяченой воде. Петр Андреевич попросил Зинаиду Никитичну Заречную, когда она будет обедать, взять его порцию в кружку и принести в лабораторию. Вернувшись из столовой, Заречная застала Петра Андреевича сидящим на своем обычном месте за письменным столом, но поза его показалась ей странной. Она подошла ближе и увидела, что у его ног валяется разбитая чернильница и облитые чернилами, упавшие со стола несколько книг. Зинаида Никитична так растерялась, что стала поспешно собирать с пола книги, вытирать чернила. В числе других она подняла также и томик Ленина с надписью, когда-то сделанной Артюховым: Спокойствие прежде всего.
Мы похоронили Петра Андреевича в его черном потертом сюртуке, на лацкане которого были прикреплены значки дореволюционных спортивных обществ, звездочка с надписью «Отличнику электровакуумной промышленности» и золотая медаль — приз за точную стрельбу парижского тира «Гастинн-Ренет».
Пропал без вести неунывающий Гайк Гошьян. Он присылал нам с Ленинградского фронта свои фотографии то с усами, то без усов, то в стадии отращивания бороды.
Клянусь своей бородой, — писал он в последнем полученном нами письме, — не успею я и усов сбрить, как фашисты будут биты. Их гибель в них самих, в их растленном фетишизме своей нации, в их ненависти к людям других наций…
В декабре 1943 года на первой странице заводской многотиражки мы увидели портрет бывшего техника КБ-217 Соркина. Фотография была взята в траурную рамку. Подпись гласила:
«В госпитале после тяжелых ожогов скончался командир танка «Владимир Маяковский» Александр Михайлович Соркин. посмертно награжденный медалью «Золотая Звезда», званием Героя Советского Союза».
А ниже было напечатано письмо, которое незадолго до смерти Саня прислал на завод.
Дорогие друзья, — писал он. — я счастлив, что могу говорить с вами. Я многое повидал на фронте. Но самое страшное я пережил не в бою, дорогие товарищи. Самое страшное было, когда мой танк прорвался сквозь укрепления на подступах к городу Гомель. Гусеницы моего танка прошли по рыхлой, как мы думали, вспаханной земле. Но то была не вспаханная земля, а наспех засыпанный ров, куда сотни граждан нашего Советского Союза были брошены и похоронены заживо.
Я уроженец Гомеля, дорогие товарищи!
Я вышел из танка, поклонился этой земле и взял в горсть сухой комок. Товарищи! На этой насыпи, с которой я взял горсть сухой земли, лежала, широко раскинув руки, кукла с оторванной головой. А рядом валялся большой лакированный мяч, одна половина синяя, другая красная. Дорогие друзья! Точно такой мяч я послал в Гомель в 1941 году своей племяннице. Такой мяч был мечтой ее жизни. 1 декабря 1943 года ей исполнилось бы пять лет.
Мяч, который я поднял с земли, возможно, принадлежал другому ребенку. Тот ребенок, как и та девочка, которая до последней минуты прижимала к себе безголовую куклу, как и сотни других таких же невинных детей, были брошены в общую могилу.
Товарищи! У меня было много родных. Мы были веселая, дружная семья. Отец, говорят, покидая дом, ни о чем не сожалел. «Со мною, — говорил он, — моя жена, и мы идем с нею рука в руку, как шли всю жизнь. Со мною мое уменье, мое ремесло. И этого-то уж никто у меня не отберет». Он был часовых дел мастером и, уходя из дома, взял с собою только свои инструменты: лупу, пинцеты, пружинки для ручных часов… Позже, когда отец понял, куда ему предстоит идти об руку со своей женой, вместе со своими внуками, родными, соседями, он говорят, сказал: «Ноши ребята на фронте. Они еще будут здесь».