— Знаете, коллега Веснин, — улыбнулся он, — в молодости я, подобно вам, считал всякого рода вечера и вечеринки пустым препровождением времени. Я сидел с похоронным видом на званых обедах, от которых в старое время нельзя было отказаться, на именинах, вечерах и просто в гостях, когда сестры принуждали меня ехать с ними. Для чего собираются все эти малознакомые люди? — спрашивал я себя. В чем смысл, в чем притягательная сила этих пирогов и танцев?
— Простите, Николай Николаевич, — сказал Веснин, — а от Волковых можно позвонить в Москву?
— Говорят, что из Москвы в их дачный поселок довольно легко дозвониться, но когда я однажды попытался от Георгия Арсентьевича позвонить в президиум Академии наук, то истратил на это дело примерно столько же времени, сколько потребовалось бы для того, чтобы доехать до академии… Да, так мы с вами остановились на вопросе о вечеринках. И вот, знаете ли, будучи уже человеком в летах, я набрел, как кажется, на довольно верную гипотезу. Механизм, собранный из самых тщательно изготовленных деталей, нуждается в приработке; и шестерни друг к другу должны притираться, и всякие там валы, штоки, клапаны — к своим гнездам. И в механизме человеческого общежития это тоже необходимо.
Лицо Кленского, то освещаемое огнями бегущих мимо окна машины фонарей, то еле различимое в тени, на мгновенье показалось Веснину призрачным, не настоящим. А на его месте возникало это же лицо, каким Веснин его увидел однажды в детстве, — лицо с незрячим взглядом словно ослепших от ужаса глаз… Решетка сквера у памятника Богдану Хмельницкому, баба в цветастой кунавинской шали, толпа, избивающая студента, грохот тяжелых солдатских сапог, цоканье копыт, рев труб и вой песельников «добровольческой армии» генерала Деникина:
— Нет, Николай Николаевич, нет, вы неправы! — с неожиданной для Кленского горячностью воскликнул Веснин. — Человеческое общество — это не механизм, и люди не шестеренки, не гайки, клапаны, штоки и валы. Все это значительно сложнее…
— Ну-с, а если вы, как можно судить, — продолжал свою мысль Кленский, — чувствуете, что дело — я подразумеваю приработку — идет у вас со скрипом, потрескиванием, то, значит, вам надо чаще бывать в обществе, чтобы сгладились шероховатости. Вне среды нет ни науки, ни искусства.
Веснин слушал Кленского, но уже не имел желания ни возражать, ни спорить.
Золотистая мушка
Нельзя сказать, что Веснин скучал у Волковых. Но он считал, что, оставив Вале номер своего телефона, он теперь обязан думать о ней. Все еще не потеряв надежды встретиться сегодня с Валей, Веснин старался пить возможно меньше.
— Владимир Сергеевич! — через стол закричал Волков Веснину. — Провозглашается здравица в честь всех присутствующих здесь докторов наук!
Веснин улыбнулся и встал:
— Пью за вас и Николая Николаевича!
— Каково? — спросил Веснина Кленский, который на правах его бывшего учителя сам выбирал ему вино.
— Нет, вы попробуйте теперь вот этого! — настаивал Волков. — У Николая Николаевича свой вкус, а у вас должен быть свой.
Но своего вкуса у Веснина не было. Было только любопытство. Особенно заинтересовала его одна из бутылок, содержавшая, как объяснил ему Кленский, «вино в рубашке». Крепко приставший налет покрывал изнутри стекло.
— Это вино выше всяких похвал! — изрек Веснин, пригубив густой темной и терпкой влаги.
— Ваша речь становится афористичной, — заметил Кленский. — Выпейте еще!
Веснин засмеялся вместе со всеми. Ему захотелось произнести нечто остроумное, забавное. Он сказал:
— Афористичность — качество, уменьшающееся с количеством слов. В начале своей деятельности в области высокочастотной техники я решил как-то заняться литературным обзором. Я был убежден, что делаю общественнополезное дело. Понимаете, — хохотал он, — я несколько раз повторял одну фразу, которая казалась мне действительно афористичной. «Развитие высокочастотной техники в тридцатые годы нашего века, — писал я, — было характерно коротковолновой лихорадкой».
— Это вино, кажется, действительно выше всяких похвал, — чуть прищурив свои сонные синие глаза, произнес Кленский.
— Нет, Николай Николаевич, вы меня не поймали! — воскликнул Веснин. — Я отлично знаю, что фразу эту я впервые услышал от вас… Еще в Киеве, тогда на антресолях…
— Позвольте, позвольте! — кричал Веснину Волков. — Даю к вашей высокочастотной лихорадке убедительный пример: в середине тридцатых годов нашего века молодой, талантливый советский ученый Владимир Веснин предложил оригинальную конструкцию генератора сантиметровых волн.