Валя порывисто встала. Бусы рассыпались по полу. Она взяла из рук Муравейского свое пальто:
— До свиданья, мне надо спешить домой. Я и не заметила, что сейчас так поздно.
— Все это пустяки, — возражал Муравейский, шагая рядом с ней вниз по лестнице. — Все эти правила, подобно пейзажам в золоченых рамах, висят в номерах гостиниц лишь в качестве украшений. Они никогда не применяются. На этот стук в дверь можно пожаловаться администратору, благоразумно разъяснив ему, в чем дело. Все можно уладить. Вернитесь! Параграф из правил, который я вам привел, относится к нарушениям другого рода…
— Прошу вас, не провожайте меня, — взмолилась Валя. — Я очень прошу вас…
— Воля ваша, — отвечал с поклоном Муравейский. — Желаю вам благополучно прибыть к месту вашего назначения, желаю вам всяческих успехов в вашей жизни и работе! Но убегаете вы все-таки напрасно, поверьте…
— Благодарю вас! — еще раз повторила Валя и вскочила в первый проезжавший мимо трамвай.
Янтари
Вернувшись к себе в номер, Муравейский собрал с пола бусы, пересчитал их, положил на столик в стеклянную пепельницу и лег на диван.
Робкий стук в дверь прервал его размышления.
— Войдите, — сказал Муравейский тоном, соответствовавшим его настроению.
В номер вошел Виктор Савельевич Цветовский:
— Простите, что я так поздно, но сначала вас не было дома, а затем вы вернулись с дамой… Я ждал в вестибюле.
Муравейский заметил, что Цветовский пристально смотрит на янтари. Освещенные настольной лампой, бусины казались прозрачно-золотистыми.
— Маленькое приключение, — усмехнулся Муравейский, — вполне невинное, совершенно в вашем вкусе.
— О вкусах не спорят, — неловко попытался пошутить Цветовский, стыдливо отводя взор от стеклянной пепельницы. — Я к вам, Михаил Григорьевич, с низким поклоном. Не могу найти ни одного свободного номера. В пяти гостиницах побывал.
— Но, вероятно, есть места в общежитии главка.
— Представьте себе, и там все забито. Я было понадеялся на дядю Мишу Артюхова — он ведь в Москве теперь, работает в журнале Архив Революции. У меня был его адрес. Ксения Петровна просила, если кто с завода поедет в Москву, передать дяде Мише посылочку, лекарства какие-то гомеопатические. Ну, искал, искал я этот переулок — называется Спасо-Кукотский, что за Собачьей площадкой. Нашел. Смотрю — на входной двери батарея звонков и под каждым подробная инструкция: звонить таким-то четыре длинных и два коротких, таким-то, наоборот, — восемь коротких и два длинных. Разобравшись, дал я требуемые сигналы. Открывает Михаил Осипович сам. Оказывается, он пока, временно, занимает какую-то выгороженную из передней каморку, где и одна-то кровать его еле поместилась. В коридоре — детские коляски, чья-то такса — будь она неладна, я ей лапу отдавил… Михаил Осипович предложил мне у него переночевать. Он сказал, что для себя-то легко найдет ночлег в другом месте, у него, уверял он, в Москве много знакомых… Но, знаете, у меня духа не хватило потеснить его…
— И этот человек учил меня жить! — воскликнул Муравейский.
— Вы уж извините, что я в такое позднее время к вам ворвался, — продолжал лепетать Цветовский. — Со мной чертежи. Хочу предложить в главке. Мне кажется, что материал у меня довольно ценный и технически очень несложно все тут.
— Так, значит, герой гражданской войны, орденоносец, инвалид, бывший секретарь парторганизации одного из крупнейших заводов страны в передней живет, говорите! Куда же после этого годится вся его мораль, весь жизненный опыт, заслуги… Нет, это просто здорово!
— Видите ли, в данном случае произошло маленькое недоразумение. Михаил Осипович, переписываясь с редактором журнала, тоже человеком весьма заслуженным, почтенным, интересовался, в основном, сутью работы, которую ему предложили выполнять. Работа интересная. Издательское дело — вещь увлекательная, благородная. И редактор, знаете, тоже стремился заполучить такого работника. Он Артюхова еще по подпольным дореволюционным кружкам знает. Но относительно жилья — этого вопроса они и не поднимали. А Москва — это не Ленинград, здесь с жилплощадью пока туговато. Вот и получилось положение щекотливое довольно. Оставаться невозможно, ибо семью выписать некуда, и уйти с работы так вот вдруг — снялся да поехал — тоже ведь нельзя. Некоторые планы относительно Ленинграда у Михаила Осиповича есть, да ведь не бросишь, не оборвешь сразу же здешнюю работу, надо как-то закруглиться…