— Иди! — приказал дядя Коля подростку. Мальчик, опустив голову, все еще продолжал просить прощения.
— Ставлю десять против одного, — произнес Муравейский, ущипнув подростка за щеку, — этот беспощадный парикмахер определенно Петя Мухартов! Нелегкое дело — воспитывать современную молодежь. Верно, Николай Евдокимович?
— По какому праву вы вчера унесли заводские розы домой? — возразил садовник.
— Ах, дядя Коля, если бы вы видели, для кого это! Если бы вы знали, как она тонко ценит красоту и как много хорошего я рассказал ей о вас и о ваших цветах!
Затем Михаил Григорьевич взял Веснина под руку, и оба молодых человека пошли к волейбольной площадке.
Там Костя Мухартов восхищал девушек виртуозной подачей мяча. Увидев инженеров своей лаборатории, Костя смутился и вышел из игры.
Муравейский подозвал слесаря и спросил его о Пете. Выяснилось, что младший брат Кости учится в техникуме декоративного садоводства, а здесь, в парке, с разрешения отдела кадров завода, проходит свою производственную практику.
— Пора в цех, Миша, — сказал Веснин, взглянув на ручные часы. — До конца обеденного перерыва осталось пять минут.
— Пошли, — согласился Муравейский. — Но имейте в виду, Вольдемар, что цех для инженера из заводской лаборатории — это передовая линия фронта. Лучше сто раз промахнуться в лаборатории, чем один раз попасть под обстрел в цехе.
На передовой линии фронта
В цехе радиоламп инженеры подошли к сборочному столу, где работала мастером Любаша Мухартова.
Муравейскому нравилось, когда девушки вспыхивали и краснели.
— Любаша, дайте ножку… — нараспев обратился он к молодому мастеру.
Но Любашу Мухартову было не так легко смутить.
— Осторожнее, Михаил Григорьевич, — сказала она, — не обожгитесь. — Открыла печь отжига, достала оттуда пинцетом стеклянный диск-ножку и протянула Муравейскому.
— А вы остыньте, не торопитесь, — не унимался Муравейский. — Дайте мне ножку собранную…
— Здесь цех, а не цирк, — угрюмо перебил Михаила Григорьевича сменный инженер цеха Рогов.
Любаша вспыхнула и отошла к другому концу стола.
Взяв со стола несколько собранных ножек, Муравейский и Веснин подергали места сварки пинцетом, осмотрели их в лупу. Никаких дефектов не было видно.
Веснин снял крышку со сварочного прерывателя и стал наблюдать за его работой.
По словам Фогеля, наибольший брак был на сварке анодов.
Муравейский склонился к оробевшей от его присутствия молоденькой работнице Клаве Соленовой. Некоторое время он молча наблюдал, как Клава накладывает половинки анода на траверзы и зажимает их электродами сварочного клюва. Михаилу Григорьевичу было ясно, что причины брака надо искать не на этой несложной операции, но, наслаждаясь смущением хорошенькой работницы, он решил еще немного ее помучить.
— Подумайте, Владимир Сергеевич, — начал Муравейский, не отрывая взора от Клавы, — подумайте, весь грандиозный аппарат завода: лаборатории, конструкторское бюро, дирекция, — существуют лишь для того, чтобы эта девушка могла здесь орудовать своим пинцетом. Ведь только она и ее подруги производят общественно необходимые ценности, они делают товарную продукцию. А мы все — это накладной расход. Да, да, несколько сот процентов накладных расходов!
Эта тирада, предназначенная для Клавы, не вызвала у сменного инженера Рогова такого взрыва возмущения, как предыдущий разговор Муравейского с мастером линейки Любашей Мухартовой.
— Полная техническая документация, относящаяся к этому высокочастотному пентоду, — продолжал Муравейский, взяв из рук Клавы собранную ножку, — это целый шкаф толстых томов, запертых в помещении центрального заводского архива. Один том из этого шкафа находится у начальника цеха радиоламп. А у нашего досточтимого друга Григория Тимофеевича Рогова есть из этого тома лишь тоненькая тетрадка. У мастера линейки… — Михаил Григорьевич бросил пламенный взгляд на Любашу, — у мастера линейки один листок — инструкция по сборке… Верно я говорю, товарищ Мухартова?