«И в этой убогой обстановке, — думал Константин Иванович, — впечатление от такого подарка, естественно, должно быть достаточно сильным».
В комнате было много книг на самодельных полках из некрашеного дерева. На одной из полок Студенецкий увидел нечто, сразу остановившее его внимание. Это была глыба хрустального стекла. В прозрачном хрустале, словно живая, лежала роза. Можно было различить тончайшие прожилки на ее лепестках.
— Поразительно, удивительно! — произнес Константин Иванович и попросил разрешения снять стекло с полки, чтобы рассмотреть это произведение искусства во всех деталях.
— Это работа одного из моих крепостных предков, — сказал Артюхов. — Весь наш род из поколения в поколение — рабочие стекольных заводов. Я и сам когда-то, как вы знаете, работал стеклодувом. Колбу любую умею сделать. Но что касается таких диковин, то, говорят, в нынешнее время это искусство утрачено.
Студенецкий все еще держал в руках розу в стекле. Его супруга Наталья Владимировна могла бы сразу оценить такой предмет. Она любила и умела коллекционировать подобные вещицы.
— Мне родные прислали это и еще одно такое стекло, — продолжал Артюхов, — после смерти моей матери. Во втором внутри были фиалки. Я подарил их в Музей русского фарфора. Если вас интересуют такие вещицы, то советовал бы зайти в музей — стеклянные фиалки этого стоят. Специалисты считают то стекло более интересным.
Слушая с любезной улыбкой пояснения Артюхова, Студенецкий мысленно отвечал ему:
«Ханжа, лицемер, Тартюф!»
Произнеся вслух достаточное количество междометий, выражавших в приличной форме величайший интерес к репликам Артюхова, Константин Иванович счел, наконец, возможным откланяться, сославшись на заседание в Тресте слабых токов.
И, уже сидя за рулем в своей машине, Студенецкий все еще ворчал:
— Ханжа, лицемер! И без этого человека, без договоренности с ним, дирекция завода не принимает ни одного ответственного решения… Если вдуматься во всю эту систему, если во все это вдуматься…
Но даже мысленно, наедине с самим собой, в своей собственной машине, технический директор Ленинградского электровакуумного завода не позволил себе высказаться относительно того, что именно следовало бы предпринять, если бы можно было во все это вдуматься.
Серые будни
В первые дни совместной работы с Френсисом Веснин стремился с наивозможнейшей точностью следовать указаниям представителя фирмы, который, конечно, лучше, чем кто-либо другой здесь на заводе, знал свои машины.
Но уже к середине июля Веснин стал иногда брать на себя смелость кое в чем действовать самостоятельно. И тут он, к своему удивлению, встретил упорное сопротивление Френсиса. Часто, даже не вникая в суть предложений Веснина, он требовал, чтобы инструкции фирмы выполнялись совершенно точно, без малейших отступлений.
При всякой вынужденной переделке Френсис заявлял, что предварительно обязан согласовать вопрос с фирмой, что прежде всего необходимо послать в Штаты кейбль, то есть телеграмму по океанскому кабелю. Это слово — кейбль — звучало теперь для Веснина, как самое худшее из существующих на земле ругательств.
И все же в августе уже были смонтированы печи, установлены огромные сварочные станки, сборочные столы и автоматы для откачки ламп. Была проверена электропроводка.
Опробование части оборудования задерживалось, потому что еще не прибыли приводные резиновые ремни, которые должны были соединить электродвигатели со станками.
— Пошлите же наконец кейбль фирме резиновых изделий! — сказал однажды Веснин Френсису.
Ящики с новым оборудованием прибывали на склад почти каждый день. Обязанность следить за распаковкой новых машин нравилась Веснину. Ему и прежде всегда не терпелось посмотреть на все то новое, что прибывало на завод, поступало в цехи. Теперь силою обстоятельств он имел возможность ознакомиться с новым заграничным оборудованием раньше всех.
За время монтажа цеха Веснин полюбил визг платформ и тележек, на которых перевозили грузы со склада в цех, стук молотка, характерный хруст, с каким отдирается крышка ящика, треск разрываемой водонепроницаемой, промасленной бумаги.
И вот появлялся новый станок или новый аппарат, окрашенный черным «морозным» лаком, с красными и зелеными стеклышками сигнальных ламп.
Веснин вскрывал пакет с инструкциями, вертел рукоятки регулировки и переключения, любовался четко нарисованными шкалами.