И Веснин, не совсем довольный тем, как Наташа накладывает изоляцию, показал ей, как это делается «по всем правилам».
Незадолго до поездки в Ленинград Наташа была в Москве в Малом театре на спектакле «Отелло» с неповторимым Остужевым в главной роли. Но Наташа думала отнюдь не об Остужеве, повторяя в уме:
Внимательно следуя указаниям Веснина, Наташа стремилась работать как можно лучше, так же хорошо, чисто, как он. Это было трудно. Он привык работать руками, а у нее были далеко не такие умные, сильные руки.
«А что, если он мне предложит вернуться в бригаду промышленной электроники?»
Муравейский предлагал ей это не один раз.
«А вдруг это предложит Веснин?»
Два дня Наташа и Веснин работали по четырнадцати часов. Теперь оставалось лишь прозвонить проводку, проверить все эти синие, красные, желтые провода, включить прерыватель — и все…
«Если вы считаете, что мне следует вернуться в бригаду, — мысленно отвечала Наташа на предполагаемый вопрос Веснина, — если бы вы этого захотели, если вы хотите…»
звенели у нее в ушах слова Дездемоны, —
Был уже вечер третьего дня, когда они попробовали запустить прерыватель. Дневная смена давно кончилась. В цехе было пустынно и тихо. Веснин подошел к большому окну, выходящему на северо-запад. Отсюда были видны далекое желтое поле и огороды с капустой, которая казалась сделанной из голубой жести. Солнце стояло совсем низко. По красному небу, часто хлопая крыльями, летали черные галки. Под окном сверкали изоляторы маленькой открытой подстанции, питающей цех.
— Владимир Сергеевич! — крикнула Наташа, молчавшая сегодня почти весь день.
Веснин обернулся и увидел беззвучные вспышки, которые мелькали в прерывателе.
— Наташа, ты молодец!
Услышав это неожиданное ты, Наташа на мгновенье спрятала лицо в ладони. Когда она опустила руки, лицо ее показалось Веснину не таким задорным, как обычно.
Удивленный смущением Наташи, он, сам смутившись, стал оправдываться:
— Не обижайтесь, я ведь нечаянно сказал «ты». Просто с языка сорвалось… Я очень привык к вам за эти дни и сказал попросту, по-товарищески…
«Я люблю вас, — мысленно отвечала Веснину Наташа. — Но теперь мне ясно: вы меня не любите. И я обещаю вам: о моей любви вы никогда не узнаете. Я не буду надоедать вам, ревновать вас. Но жить, не видя вас, я не могу».
Она начала собирать в ящик плоскогубцы, отвертки, электрический паяльник.
— Вот и окончилась наша с вами работа в цехе, — собирая вместе с ней инструменты, говорил Веснин. — Вы теперь можете гордиться тем, что сделали для завода очень важное, большое дело. Редко случается студенту-практиканту поработать на таком ответственном задании. Вам повезло.
— Мне в жизни тоже, как и вам, удивительно везет, — печально улыбнулась Наташа.
— Вы, должно быть, очень устали, Наташа. Завтра мы с вами вернемся к своим повседневным делам. Я все время с нетерпением ждал этой минуты. А вы?
Слыша этот спокойный, ровный голос, Наташа думала:
«Он меня не любит».
Дверь со стуком отворилась, и в цех вошел Муравейский.
В лучах заходящего солнца его обнаженные руки и шея казались медно-красными, как у индейца. Расчесанные на косой пробор гладкие волосы отливали синевой, зубы и белки глаз выделялись резче, чем всегда.
— Ах, Вольдемар, Вольдемар, до чего вы девушку довели! Бледна, как белая лилия. Можно подумать, что вы только что признались ей в любви к другой или, может быть, отвергли ее признание.
— Возможно, было совсем наоборот! — гордо подняв голову, отрезала Наташа.
Она взяла ящик с инструментами и вышла из цеха.
— Ее папа — действительный член Академии наук, — сказал Муравейский, когда дверь за Наташей закрылась. — «Зять академика Волкова» — это звучит гордо! Она может вести себя как угодно и говорить, что вздумается. Вот Валя, та всегда вежлива и всегда сдержанна — и это понятно: у нее ведь нет иного приданого, кроме незапятнанной репутации и якобы врожденной скромности…