Я сел за него, чуть ослабив гидравлику письменного стула, — я был на полголовы выше Эна Фрогре, — и стал вглядываться в зеркальную поверхность, кое-где поцарапанную. Не было никаких признаков контрольной панели, но плавный взмах моей руки над столом пробудил теплочувствительные пластины, встроенные в столешницу из дюросплава. Я коснулся нескольких из них, но они отзывались только на прикосновения Эна — возможно, чтобы они заработали, требовалась правильная комбинация рисунка ладони и генетического ключа.
Либо это, либо программное обеспечение инквизиционного уровня. Я отстегнул розетту от своего черного кожаного плаща и сдвинул в сторону крышку на сигнальном порту. Низко опустив устройство к поверхности стола, я ввел в панель несколько программ пурпурного уровня доступа, отключающих системы безопасности. Сопротивление было сломлено практически моментально, у меня даже не запросили паролей.
В этот стильный стол — за подобную мебель Эну наверняка пришлось выложить целую уйму денег — был встроен довольно мощный когитатор, модуль вокс-пикт-связи, почтовый архив, два хранилища данных и центральный пульт управления простыми электронными системами замка. Отдельные страницы файлов и писем выводились в виде факсимиле на поверхности писчей доски, а одним прикосновением пальца их можно было перелистывать или убирать. Эн отказался от любых бумажных архивов.
Я немного поиграл с устройством. Самым интересным из того, что я обнаружил, оказались список счетов за услуги, оказанные во время праздника, и список приглашенных. И то и другое я скопировал к себе на инфопланшет.
За этим занятием меня и застали Елизавета с Габоном. До того Биквин опрашивала прислугу, а Фелипп изучал окрестности.
— Здесь было более девяти сотен гостей, сударь, — сказал он, — и, наверное, еще сотен пять музыкантов, актеров и прочего карнавального люда.
— Откуда они прибыли?
— В основном из Менизерра. Местные актеры, несколько трубадуров и уличных акробатов с еженедельного текстильного рынка. Больше всего людей в труппе Каликина — это известные бродячие актеры — и «Выездной ярмарке Сансабля» — эти устраивают игрища, аттракционы и помогают организовать досуг.
Я кивнул. Габон, как обычно, подошел к делу обстоятельно. Этот низкорослый худощавый мужчина с коротко подстриженными черными волосами и кустистыми усами отслужил около семидесяти лет (сейчас ему исполнилось сто пятьдесят) арбитром в Дорсае, а затем уволился и перешел на службу ко мне. Простой, без всяких излишеств темно-синий костюм Фелиппа хитроумно сшили так, чтобы скрывать кобуру под мышкой.
— А что у тебя? — поинтересовался я у Елизаветы.
Она присела на один из диванчиков:
— Ничего примечательного. Вся прислуга пребывает в неподдельном шоке и печали в связи с этой смертью. И все с гневом отбрасывают мысль, что у твоего друга могли быть враги.
— Мне же довольно очевидно, что таковые имелись, — произнес я.
Елизавета сунула руку в складки платья и выудила оттуда небольшой твердый предмет. Она бросила его на столешницу, и тот приземлился со щелчком. Затем из него выдвинулись четыре многосуставные лапки, на которых он и устремился к моей ладони.
Я перевернул вверх ногами подбежавший ко мне ядоискатель и нажал на рычажок, спрятанный в его брюшке. Над проектором, встроенным в головку, возник шарик гололитической энергии, и я стал вчитываться в высветившиеся слова, осторожно поворачивая механизм вокруг оси.
— Следы лхо, обскуры и ряда других наркотиков второго и третьего классов в парковой зоне и комнатах прислуги. В конюшенном блоке обнаружились признаки семян пеншля. Снова лхо, а вместе с ним небольшие количества листерий и кишечных палочек на кухне… кхм-м…
Елизавета пожала плечами:
— Предсказуемо. Типичный набор увеселяющих препаратов. Ничего из этого не обнаружено в больших количествах, да и кухня так же чиста, как любая другая. Ты получишь точно такие же показания и в Спаэтон-Хаус.
— Возможно. Но вот семена пеншля довольно необычны.
— Очень мягкий стимулятор, — сказал Габон. — Не знал, что кто-то его еще употребляет. Когда я еще служил арбитром, они были излюбленным зельем квартала художников в Дорсае. Семена сушат, а затем закатывают в папиросы и курят. Несколько богемное старомодное курево.
— Бóльшая часть следов, найденных на улице, приведет нас к приглашенным артистам, — задумался я, — и к прислуге, наслаждавшейся выпавшим свободным временем, и к не слишком благочестивым гостям. Но что насчет конюшенного блока? Неужели кто-то из конюхов Фрогре курит пеншель?