Блокнотов было много. Он не любил инфопланшеты и никогда не выбрасывал документов. Они составляли бо́льшую часть его багажа. Он всегда имел при себе крону-другую, чтобы дать на чай очередному невезучему консьержу, которому выпадала задача перетащить его имущество в очередное нанятое жилье.
Гонрад Малико когда-то был профессором по этническому разнообразию на Саруме и специализировался на табу и кастовых кулинарных обычаях. В одном из блокнотов Эндора содержалась его краткая биография, в другом, с зеленой обложкой и проставленным на ней числом «435» — записи о преступлении Малико: бесстыдной мерзости на Юстисе Майорис с участием одиннадцати несовершеннолетних юношей.
Эндору почти удалось схватить Малико в арктическом городе под названием Каззад, но времени не хватило, а полученные данные оказались слишком размытыми. Не по его вине. Так уж сложились обстоятельства.
Тит Эндор унаследовал любовь к симфонической музыке от своего старого наставника. Хапшант был яркой личностью. Сидя в баре поздними вечерами, Эндор мог без устали рассказывать о нем.
— Уж поверьте, он был яркой личностью, — говорил он собеседнику — как правило, бармену или такому же одинокому соседу. — А под конец полностью обезумел, — всегда добавлял Эндор, постукивая пальцем по лбу. — Черви в голове, знаете ли.
Эндор еще помнил те давно минувшие времена, когда ему приходилось терпеливо заводить старый воксофон, который Хапшант повсюду возил с собой. Потрескивающие звуки симфонического оркестра помогали старику думать. А Эндор был учеником Хапшанта, самым лучшим из всех. В должности дознавателя он прослужил ему до самого конца. На самом деле их было двое, двое дознавателей: Тит и его друг, Грегор. Они хорошо ладили и на службе, и вне ее. Однако именно Титу пророчили светлое будущее, потому как Грегор был слишком серьезным и не обладал нужной харизмой. В конечном итоге они оба стали инквизиторами и сохранили дружеские отношения. Вернее, сохраняли до того неприятного случая несколько лет назад. До недопонимания, которое Грегор решил не прощать. Все это произошло не по вине Эндора. Так уж сложились обстоятельства.
Да, любовь к музыкальной классике передалась Титу Эндору от Хапшанта, поэтому визиты в марисбергскую Театрикалу никогда не казались Титу Эндору обременительными. Он приходил в это огромное здание с высокими окнами, сверкающее тысячами желтых светосфер, стряхивал снег с плеч и пропускал стаканчик в баре, ожидая начала представления. Мимо проходили знатные чиновники во фраках и с шелковыми шарфами, с накидками на плечах и диадемами в волосах. Он разглядывал их с профессиональным вниманием. Иногда извлекал из кармана блокнот и вносил в него заметку-другую.
Зрительный зал был оформлен в красных тонах, с алыми драпировками и позолоченными деревянными элементами. Когда гасили свет, зрителю представлялось, что он сидит внутри чьего-то сердца — красное помещение пульсировало звуком. Эндор всегда брал места в партере, всегда разные. Сложенная программка и взятый напрокат театральный бинокль лежали на коленях.
Связной Малико пользовался частной ложей, расположенной слева от сцены. Эндор вечер за вечером приходил и наблюдал за ней в бинокль, рассматривая слабые блики на бронзовых деталях такого же бинокля, через линзы которого зритель на темном балконе рассматривал сцену.
Тит Эндор узнал номер ложи — четыреста тридцать пять. Но, как бы быстро он ни поднимался и ни выходил к двери, ведущей на улицу, ему ни разу не удалось заметить, как зрители из четыреста тридцать пятой ложи покидают Театрикалу. Это беспокоило Эндора, хотя, конечно, происходило не по его вине. Так уж складывались обстоятельства.
Либструм, его дознаватель, не появлялся уже несколько дней. Тит отправил его в архивы Заммштадта собирать материал по Малико и его приспешникам. И парень пропал. Может быть, специально тянул время, чтобы на командировочные пошляться по местным публичным домам. При первой встрече Эндор счел Либструма многообещающим кандидатом, но позднее решил, что тот — бездельник, которому для работы в ордосах явно не достает усердия. Тит задумался, подпишет ли когда-нибудь документы о повышении Либструма и выдаче ему полноценной розетты. Вряд ли.
Оркестр начал играть увертюру. Настоящая буря звуков изливалась с трепещущих струн и из жерл пронзительных труб. «Молитва» Зорамера, одно из любимых произведений Хапшанта. Эндор откинулся на спинку стула и продолжал поглядывать на частную ложу, но ничего, кроме редких бликов на бинокле, не выдавало ее посетителя.