На том и сговорились.
Места теперь пошли поспокойней, вроде как безобидные. Небо продолжало полосатиться во весь рост, но хоть дождем не сыпало, и на том спасибо. Вокруг раскинулось нечто, напоминавшее Андрию степь — вот только на верхушках травяных заместо обычных чубатых метелок таращились глаза. Внимательные такие, зар-разы, с вертикальным зрачком и длинными, как у панночек шляхетских, ресницами. Тьфу, гадость (трава, не панночки)!
А Мыколка, сперва оробевший от такого зрелища, решил позабавиться. Раздобыл где-то прутик и давай щекотать ресницы. Потом не рассчитал, ткнул прямо в глаз очередному стеблю — тот возьми и зарыдай, слезы так и полились!
Хлопец — тоже в плач, мол, я ж не хотел, прости!.. А кто его прощать будет — здесь Вырий, а не исповедальная.
Проехали.
Через пару часов Андрий окончательно успокоился, и кошки (те самые, о девяти жизнях) перестали кромсать душу когтями. Если призадуматься, все было не так уж плохо. Он жив-здоров, в Вырие не впервые, задача у него хоть и сложная, но выполнимая. А закончит — и можно с чистым сердцем в монастырь вернуться да отдохнуть как следует.
Степан, до того бежавший чуть поодаль, вдруг вынырнул рядом с конем.
— Слушай, — небрежно проронил, не глядя на Андрия, — а я вообще… как я выгляжу?
— Ты про что? — не понял тот сперва.
— Нет ли чего… странного? — намекнул вовкулак.
— Ну, морда чуток в крови. Нашел кого съедобного, что ли?
Корж с досадой поморщился:
— Да я не о том. Нашел… но не о том. Как я вообще, в целом?..
— Волк как волк. Если б ты молчал, от обычного и не отличишь… — Андрий запнулся, потому что увидел.
— Ты про тень, что ли?
— И про тень тоже, — мрачно проронил Корж.
Тень у него была своеобычная и своевольная. В целом — похожая на положенную каждому приличному волку. Но двигалась она совершенно самостоятельно, разве что еще не обнаглела вконец и не оторвалась от вовкулаковых лап. И все чудила: то хвост себе отрастит завитой, как у свиньи, только раза в три больше, то крылья нетопыричьи, а то и вовсе рога, все из себя ветвистые, даже с грушей на левом крайнем отростке. Груша Андрия и доконала — он осадил коня и знаком велел Степану остановиться.
— Да, брат, забавно… И давно у тебя это?
— Что — «это»?! — взвился, как ужаленный, вовкулак. — Я ж не вижу ее, понимаешь!
— Совсем?
Степан обиженно зарычал.
— Тогда откуда узнал, если не видишь?
— А ощущение, — неохотно признался Корж. — Такое, ровно тень твою блохи обсели. И кусают, паскуды, что есть мочи. Спасу от них нет. Но и их самих, получается, тоже нет… — чуть растерянно добавил он. Было заметно, что такое случилось с ним впервые и он не знает, как быть.
Андрий ни минуты не сомневался, что причина кроется в «таянии» вовкулака, лишившегося своей человечьей половины. И помочь Степану можно было только одним-единственным способом: поторопиться к Проклят-озеру.
— Ничего, — сказал Ярчук. — Во всяком случае, это все не растет из тебя на самом деле. А то пришлось бы собирать с тебя груши, по урожаю в день.
Степан, кажется, шутку не оценил.
* * *Остаток дня миновал без происшествий. Теневые блохи, как их называл Степан, донимали его все сильнее, но терпеть можно было — вот вовкулак и терпел. Мыколка, разморенный мерным покачиванием, задремал в седле, откинувшись Андрию на грудь. А Ярчук дымил люлькою и только внимательно поглядывал по сторонам. За спиной весомо молчал сундучок.
Это молчание с лихвою восполнилось вечером. Для ночевки они выбрали небольшой овражек, чистый, безо всяких там лупоглазых трав и горящих неестественным желанием полетать деревьев. Деревья горели исключительно в костре — а что вместо обычного потрескивания тихонько мяукали — ничего, и не к такому можно привыкнуть.
Свернувшегося в клубок Степана накрыли Андриевой свиткой — и, как ни странно, это помогло. Додумался до такого Мыколка. «Раз, — сказал, — его тени кусают, так надо, чтоб их не стало».
Но перед тем, как прятаться под свиткою, вовкулак сбегал на охоту и приволок зайца, вполне съедобного и совсем без странностей (про длинный крысиный хвост забудем, ладно?). Словом, ночь встречали не с пустыми желудками, да и припасенные Андрием еще в монастыре лепешки с сыром можно было приберечь на черный день. Благодать!
И от этой вот благодати, видно, напала на наших путников подозрительная говорливость. Первым разобрало Мыколку — и он клещом вцепился в Андрия: дядьку, расскажи сказку! Ярчук, сам проникшись болтливым настроением, завел какую-то длиннющую историю с козаком-забродою, попавшем в Царьград, где его поймали нехристи и повесили на крюк за… одно из ребер (хорошо, вовремя сообразил изменить детали) — да, потом было там еще много всяких подвигов, и турок он крошил в капусту, и по морю от них же, недокрошенных, удирал, и братцев-запорожцев из неволи вызволял… Вот под воображаемое звяканье сброшенных кандалов Мыколка и заснул наконец.