— Ты в Бога веруешь?
— А чего ж? — косо зыркнул на Андрия вовкулак. — Я, чтоб ты знал, родился от женщины, а не от псицы какой-нибудь, и не бисово я отродье, как многие о нас, вовкулаках, думают. Грешил, да — но кто не грешил-то?! А зла никогда не совершал из одного только удовольствия, к пакостям разным склонности не имею. В Господа же верую.
— Но в Святом письме о вовкулаках разве сказано?
— Святое письмо люди живые писали, — огрызнулся Степан. — Хоть и апостолы. И вообще, давай не будем про это. Ты-то что в Вырие делаешь, вот на какой вопрос мне ответь. Ты ж живой еще. И хлопчик тоже. И ты ж вообще в монастырь пришел, чтоб спасаться.
— Про характерников слыхал?
— Ну слыхал. А что, вы завсегда Вырием ездите?
— Дело есть, — отрезал Андрий. — Только я не уверен теперь, что мне удастся исполнить зарок, который взял на себя.
И он вкратце рассказал Коржу про случившееся.
— Удивляюсь, как тебя только лес к нам пропустил, — завершил он, хмуря седые брови.
— За своего принял, вот и пропустил, — фыркнул вовкулак. — А ты что же, до сих пор не придумал, как с ним договориться?
Ярчук мотнул головой.
— Н-да-а… — протянул Корж. — А я вот, как и ты, спасаться наладился… Слыхал ведь, небось, что с нами бывает, когда сюда попадем? Что там нет нам жизни, что тут… Да кому я рассказываю, ты ведь, братец, тоже из наших, если рассудить!
— Смотря кого ты вашими называешь.
— Да тех называю, у кого взгляд на жизнь особый. Широкий взгляд. И не всегда батюшек радующий.
— Церковь-то оставь в покое.
— Я-то оставлю. Она — оставит ли меня?… Слушай, братец, — покосился Корж на сундучок, — а наши с тобой пути часом не в одну ли сторону лежат, а?
— Еще и сам не знаю. Вот, кстати, — Андрий вынул из заветного кармана зеркальце и оглядел со всех боков: вроде ничего особенного. Работал, правда, мастер — сразу видно, но безо всяких там излишеств: костяная оправа с несколькими завитками для красоты и круглое глядельце. В котором отражается смутный Андриев лик. Вот и все чародейство.
А подышишь — так и лик не отражается.
Взамен зато проступили буквы, сложились в слова.
Андрий прочитал, кусая ус и не желая верить увиденному. Зеркальце приказывало: «Следуй за тенью братца».
И все. Понимай как хочешь.
Глава пятая
ВОВКУЛАЧЬЯ ТЕНЬ
Что стоит тень? — горсть пустоты,
где контуры просты, где ты —
уже не ты, давно не ты, а кто-то лишний.
«Прости» — прошепчешь.
Не проси, ведь слово тяжелей росы,
и мчат по слову-следу псы — и звуки лижут!
Сбежишь? — куда?! Держи удар! —
и, перепутав Божий дар
с яйцом кукушкина гнезда,
скрывайся в чаще.
Там нож вонзился в черный пень,
там день отбрасывает тень,
и ты, изгой среди людей, — стань настоящим!
И тень отбрось, и крови впрок напейся,
и — зверей пророк —
позволь, чтобы в тебе пророс
тот, кто сильнее.
И этот дар — не Божий дар —
прими, пойми, прости… Оставь.
Таков твой путь: не до креста и не до неба.
Живи, таясь. Люби, таясь.
Не для тебя семья, друзья.
Ты — лишь кошмар, крик воронья
во сне овечьем.
Болит душа? О да, болит!
Так вой одну из тех молитв,
что бесполезны. Ты ж, увы, — вне-человечен.
Утро, как известно, вечера мудренее. Но иногда — и мудренее. Да и до него еще дожить надобно.
Андрию не спалось. Не потому даже, что вокруг Вырий раскинулся, а просто гадко было на душе. Будто кто чоботами прошелся по ней… станцевал.
И еще — сундучок. Таращился коштовными своими буркалами, точно живой, и не было от него никакого спасу. Куда ни пойди на маленькой полянке, что выделил для своих «гостей» лес-нежить, а всюду дотягивается сундучок взглядом, манит, напоминает: «Тут я. Не забыл?»
Забудешь, как же!
Он тихонько, чтобы не разбудить заснувшего наконец Мыколку, присел рядом с сундучком. Осторожно, словно боялся, что укусит, протянул руку и коснулся блестящего бока.
Показалось?.. Или правда поверхность под пальцами вздрогнула, как живая?!..
— Чего ты хочешь? — шепнул сундучку Андрий. — Чего уставился?
Он поднял его на руки: легкий, почти невесомый. Внутри — неужто пусто? Да нет, наверняка деньги лежат или смарагды какие с рубинами.
— Дядьку, а можно посмотреть, что в нем?
Ну вот, а думал, спит, сорванец!
— Нельзя. Я зарок дал, что сам не открою и другим не позволю.
— А-а… — разочарованно протянул Мыколка. — Дядьку Андрию, а куда делся волк?
— Кто ж его знает. Убежал куда-то. У него свои дела, волчьи. Спи, к утру вернется.
— Дядьку, а утром нас леший отпустит?
— А как же! Отпустит, еще и велит строго-настрого своим слугам, чтоб не мешали нам, препятствий никаких не чинили. Но это только если ты заснешь. А иначе ночь никогда не кончится. Знаешь сказку про небесную лисицу?
— Расскажите, дядьку!
— Живет в дальних-предальних странах….
— Это в тех, в которых псоглавцы водятся?
— Да. Не перебивай, а то не стану рассказывать. Ну вот, живет там, значит, небесная лисица. Сама из серебра, а хвост — из чистого золота, но пушистый и мягкий. Днем почивает она у себя в норке, а как наступит ночь, осторожно выглядывает в мир: все ли дети спят? Очень она, знаешь ли, детей боится. Ну вот, а как видит, что все спят, выбирается тогда лисица на небо и давай его хвостом мести! Всю пыль, что за день набилась, вычищает, всю грязь — а заместо них снова свет и ясность возвращает. И тогда наступает утро. А вот если увидит небесная лисица, что не спит какой-нибудь постреленок навроде тебя, тогда она из норы не выйдет и ночка так и не закончится. Так что спи, сынку, спи.
Последних слов Мыколка уже не слышал — он мерно посапывал, подложив под щечку кулачок.
— Здоров ты сказки рассказывать, — шепнул с края поляны вернувшийся Корж. — Аж я заслушался.
— Ну как там? — спросил Андрий.
— Странные дела творятся в Вырие, — помрачнев, ответил вовкулак. — Хотя я, конечно, не ахти какой знаток здешних обычаев, но… знаешь, разлито что-то такое в воздухе. И вообще. Не нравится мне все это.
— Погоня за нами?
— Не знаю. Проплутал я по здешнему лесу-нелесу, а без толку. Не нашел я вашего следа, хотя помню его хорошо, по нему же к вам и выбрался в первый раз. Как будто водил кто меня сейчас… но не лес, точно. Сама земля как будто.
— А что ты говорил про воздух?
— Да опять же, не поймешь, что там такое, — скривился Степан. — Все вокруг спокойно, но знаешь, это — спокойствие всполошенного зайца, который думает, куда бежать. Или… хм… волка, который заметил дичь.
— Ты уж определись, волк или заяц, — проворчал Андрий.
Вовкулак только ухом дернул, словно отгонял мошку настырную: понимал, что Ярчук это так, не всерьез, а от безнадеги. Спросил: